«Уже набралась, вставай!» — пьяный голос Эдуарда Бредуна эхом разнёсся по пустой, холодной квартире. Он толкнул ногой безжизненное тело, ещё не понимая, что его бывшей жены, некогда блиставшей на весь мир Изольды Извицкой, больше нет. Как так вышло, что «советская Мэрилин Монро», которой рукоплескали в Каннах, а в Париже в её честь называли кафе, закончила свой путь вот так — в полном одиночестве и забвении? Что за «двойное предательство» стало для неё последней каплей?
Всего за два месяца до этого страшного дня, в январе 1971 года, в её дверь постучалась беда. Муж, Эдуард Бредун, ушёл. Но не просто ушёл, а оставил её ради её же подруги — продавщицы ковров, которая была практически членом их семьи, часто приносила продукты и те самые напитки, что губили актрису. Это был двойной удар в спину от самых близких. Для Изольды, которая панически боялась остаться одной, это стало точкой невозврата. Она полностью замкнулась в себе, перестала выходить из дома и отвечать на звонки. За закрытой дверью разворачивался последний акт её жизни, финал которого обнаружили лишь спустя неделю, когда коллеги из Театра киноактёра забили тревогу. Дверь пришлось вскрывать. Картина была удручающей: холод, запустение, сухари на столе и безжизненное тело великой актрисы на полу.
Официальная версия — сердечная недостаточность на фоне голодания и хронического алкоголизма. Но по Москве поползли слухи: говорили, что это был добровольный уход, шептали о следах побоев, а западная пресса трубила, что она ушла «от холода и голода». Тайна её последних часов ушла вместе с ней.
Чтобы понять, как ярчайшая звезда пришла к такому финалу, нужно вернуться в самое начало, в город Дзержинск. Там родилась девочка, которой мать дала пророческое имя Изольда — «красавица». Мать, педагог, видела в ней будущую звезду, учила элегантности и водила в драмкружок. А отец, инженер-химик, был категорически против «актёрских замашек». Он считал, что дочь должна работать на заводе и приносить реальную пользу. Сама Изольда тоже сомневалась: «Все говорят, что я хорошо играю. Но если бы это когда-нибудь пригодилось! Как можно: из меня — и вдруг артистка?!»
Но местный режиссёр Борис Райский разглядел в ней талант и тайно готовил к поступлению во ВГИК. В 1950 году, наперекор воле отца, она сбежала в Москву. Конкурс был колоссальный — почти восемьсот человек на шестнадцать мест, но она смогла. «Девчонка из провинции» покорила столицу. Во ВГИКе она стала первой красавицей, но все юношеские романы померкли, когда на съёмках фильма «Первый эшелон» она встретила его. Эдуард Бредун был её полной противоположностью: угрюмый, замкнутый, мрачный. Многие отговаривали её, но она, как говорят, потеряла голову и прямо во время съёмок они расписались.
А через год на неё обрушилась мировая слава. Роль красноармейки Марютки в драме Григория Чухрая «Сорок первый» стала поворотной. Фильм произвёл фурор на Каннском кинофестивале, получив специальный приз жюри. Поначалу французская пресса посмеивалась над её скромным платьем и «походкой степного кавалериста», но после показа тон сменился. Зал взорвался аплодисментами, а вдова художника Фернана Леже купила Изольде шикарное платье от Кристиан Диор. Её портреты украсили обложки мировых журналов, за ней закрепился титул «советская Мэрилин Монро», а в Париже в её честь открылось кафе «Изольда».
Она вернулась на родину звездой, но у этой медали была оборотная сторона. Пока мир восхищался его женой, Эдуард Бредун оставался в тени. Его карьера не складывалась, режиссёры побаивались его неуживчивого характера, а слава Изольды его откровенно раздражала. Он ревновал её к успеху, устраивал скандалы и всё чаще находил утешение в выпивке. Добавила горечи и личная трагедия: неудачно проведённая подпольная операция лишила её возможности когда-либо стать матерью.
Карьера самой Извицкой тоже пошла на спад. Советские режиссёры не спешили звать «русскую Мэрилин Монро» на серьёзные роли, предлагая однотипных комсомолок. А после неудачных проб на роль Настасьи Филипповны всесильный глава «Мосфильма» Иван Пырьев, как говорят, фактически поставил на ней крест. На фоне этих неудач Бредун начал активно приучать жену к выпивке, даже хвастаясь, что это он научил её пить коньяк. Он, как говорили современники, был «энергетическим вампиром», который планомерно разрушал её волю, «энергетически отжал» её, оставив внутри «почти пустой». Её талант угасал на глазах. Последние роли были лишь тенью былого величия, а коллеги замечали, что её жизнь далека от порядка.
Постепенно её мир сжался до размеров однокомнатной квартиры. Солнечная Иза закрылась от всех. Иногда коллеги с болью видели её в винном магазине: она не стояла в очереди, а просто сидела на подоконнике, съёжившись, и инстинктивно прикрывала лицо локтем, будто пытаясь спрятаться от всего мира. Звезда Каннского фестиваля прятала лицо в очереди за очередной бутылкой...
Прощание с ней превратилось в отдельный спектакль. Эдуард Бредун вёл себя как безумный, безутешно рыдал и прилюдно просил прощения. А когда комья мёрзлой земли с глухим стуком ударялись о крышку гроба, он закричал фразу, врезавшуюся в память очевидцев: «Бросайте камни аккуратнее — ей же больно!». Было ли это искреннее раскаяние или театральный жест, так и осталось загадкой.
Судьба приготовила для него трагическое эхо. Он пережил Изольду на тринадцать лет, его карьера окончательно угасла, и он ушёл от той же болезни — цирроза печени. Самое зловещее, что когда вскрыли дверь в его квартиру, перед глазами людей предстала та же картина запущенности и горького одиночества, что и тринадцать лет назад. Эдуарда похоронили на том же Востряковском кладбище, но на другом участке. Судьба и здесь провела между ними черту. Как и при жизни, они оказались «вроде бы рядом, но не вместе».