Домовой Митька сидел на верхней полке старого платяного шкафа, поджав под себя запыленные лапти. В доме пахло одиночеством, затхлой пылью и тишиной, которая густела с каждым днем. Вот уже несколько недель, как умерла последняя Хозяйка, его старушка, а следом, поджав хвост, ушел и ее кот, последний друг. Теперь только солнечные зайчики, медленно ползущие по стенам и полу, нарушали безмолвие.
Внезапно скрипнула калитка, послышались шаги по скрипучей деревянной веранде. Митька насторожился, съежившись в комочек. Ключ звякнул в замке, и в дом вошли люди.
Первой появилась немолодая женщина в практичном ветровке, с папкой в руках. —Дом, конечно, старый, но крепкий, — голос ее звучал деловито и без особых эмоций. — Тётя моя тут жила, вот умерла, оставила наследство. Я бы сама не въехала, далеко от города. Так что располагайтесь.
Митька, затаив дыхание, наблюдал, как молодая пара осматривается. Мужчина, Алексей, внимательным взглядом окинул комнату, будто примеряя ее к чему-то. Девушка, Маруся, чуть помедлила на пороге, ее рука непроизвольно легла на округлившийся живот. Они выглядели уставшими с дороги, но в их глазах читалось облегчение.
Женщина в ветровке пересчитала деньги, сунула папку под мышку. —Ну, всё, сдала вам. Ключи вот. Удачи. И,кивнув на прощание, она вышла, защелкнув за собой дверь. Стук её каблуков быстро затих за окном.
Молодые люди остались одни в гулкой тишине чужого дома. Они переглянулись. И тогда Алексей, выпрямившись, громко и четко, словно давая клятву, произнес: —Мир вашему дому.
Митька вздрогнул, будто его коснулись током. Эти слова… Старинное приветствие, обращенное ко всем, кто живет под этой крышей. Видимым и невидимым. Он так давно не слышал ничего подобного. Комок подкатил к горлу, и в глазах защипало от неожиданной влаги. Он ждал. Ждал новых Хозяев, которые не забудут старых правил.
— Мир вашему дому, — тише, но так же искренне, повторила Маруся, и ее голос, мягкий и певучий, совсем по-другому заполнил пространство.
Домовой присмотрелся к ней внимательнее. Ба! Да она же на сносях, вот-вот рожать. Что же заставило их в таком состоянии сорваться с места и ехать в другой город? В его душе шевельнулась тревога.
По всем законам гостеприимства невидимых сил, ему следовало дать знак, что приветствие услышано и они приняты. «Подумаю, как это сделать, — засуетился мысленно Митька, — давно я этим не занимался. Все забыл, запылилось всё».
Его размышления прервал тихий, жалобный звук. —Мяууу…
Из плетеной корзины, которую Маруся осторожно поставила на пол, доносилось явственное шуршание. Девушка наклонилась, отстегнула замок.
Оттуда, как черная молния, выпрыгнул огромный лохматый кот угольного цвета. Он тряхнул головой, осмотрелся круглым желтым глазом-фонарем, полным кошачьего высокомерия и настороженности.
Вслед за ним, крадучись и стесняясь, на паркет ступила изящная белая кошка. Она вся казалась воплощением осторожности. Ее большие зеленые глаза, как два изумруда, мгновенно поднялись вверх и уставились прямо на Митьку, сидевшего на шкафу. Она увидела его. Сразу и без сомнений.
— Мррр?.. Ты кто? — прозвучал ее тихий, вопросительный мурлык на том языке, что понятен лишь существам, живущим бок о бок с людьми и духами дома.
Сердце Митьки ёкнуло от радости. Наконец-то! С кем можно поговорить! —Домовой Митя, — отозвался он, стараясь, чтобы его мысленный ответ прозвучал приветливо. — Прыгай ко мне на шкаф, будем знакомиться.
Черный кот, услышав беззвучный разговор, тоже поднял голову и уставился на шкаф с внезапным интересом. Белая кошка, не раздумывая, легким стремительным прыжком взмыла наверх и, усевшись напротив домового, с достоинством принялась умывать лапкой мордочку, будто так и было заведено.
— Глянь, Белка, совсем освоилась, — улыбнулась Маруся, наблюдая за кошкой. — А ты что, Бонь, идешь за ней? Стесняешься?
Черного кота, видимо, задело за живое. Он лениво, с королевской неспешностью выгнул спину дугой и совершил один бесшумный, мощный прыжок, оказавшись рядом с Белкой. Теперь на шкафу была целая компания.
— Ну, рассказывайте, кто такие и откуда? — принялся расспрашивать Митька, с любопытством разглядывая новых соседей.
— Я — Белка, а это — Бонифаций, для друзей просто Боня, — представилась белая кошка, кивнув в сторону черного гиганта. — Долго ехали сюда. Очень долго. Нашей Марусе скоро рожать, а там, где мы жили раньше… — она замолчала, и ее зеленые глаза подернулись мгновенной пеленой страха.
Боня, молчавший до этого, лишь глухо заурчал, и его желтые глаза метнули в пространство злые искры.
— Там стало страшно, — тихо продолжила Белка. — Очень громко и… пусто. Люди боялись. Маруся плакала, когда уезжала. В том городе теперь пахнет дымом и болью.
Митька слушал, и его первоначальная радость постепенно сменялась тяжелой горечью. Он, конечно, краем уха слышал от вольного ветра и залетных птиц о тревогах в чужих краях, но все это казалось такой далекой и нереальной сказкой. Теперь же, глядя на испуганных животных, чувствуя исходящую от них дрожь, он понимал — сказка оказалась былью. Самой горькой и правдивой. Они привезли с собой этот запах — страх и печаль, въевшиеся в шерсть.
— А ваши хозяева… они хорошие? — спросил он, желая найти хоть какую-то опору.
Белка посмотрела вниз, на своих людей. —Они нас не бросили, — просто сказала она.
Этой простой фразы было достаточно. Митька кивнул. Каждый погрузился в свои мысли, нарушаемые лишь тихим посапыванием котов и мерным тиканьем старых часов в углу.
Тишину в доме нарушил тихий, усталый вздох Маруси. Она опустилась на стул у кухонного стола, снова положив руку на живот. Алексей стоял у окна, глядя на пустынный двор.
— Леш, — голос ее звучал безрадостно, — мы потратили на этот переезд почти все. На аренду, на бензин... Остались только деньги на роддом. Совсем чуть-чуть.
Алексей обернулся. Его лицо было серьезным, но в глазах читалась непоколебимая решимость.
— Милая, не забивай голову. Я обязательно найду работу. Мне еще должны за последний месяц на старом месте, обещали перевести. Главное — мы вместе. Мы живы. Мы в безопасности. Прорвемся, ты у меня увидишь.
Он подошел, обнял ее за плечи, и они замолчали, прислушиваясь к тишине чужого, но уже ставшего их убежищем дома.
Митька, сидевший на шкафу с котами, слушал этот разговор, и его сердце сжалось от сочувствия. Он помнил, каково это — считать каждую монетку, помнил по временам своей первой Хозяйки, молодой вдовы, поднимавшей детей. Эти двое были хорошими. Они поздоровались. Они приютили своих зверей. Они заслуживали помощи.
Теперь он точно знал, как ответить на их приветствие. План созрел в его голове мгновенно, ясно и четко, будто кто-то подсказал.
Вскоре пара принялась за обустройство. Нужно было разобрать вещи, привести дом в порядок после долгого запустения. Они передвинули старый диван, чтобы подмести под ним, и задвинули обратно к стене.
— Помоги разложить его, переночуем сегодня нормально, — попросил Алексей.
Маруся взялась за одну сторону дивана, муж — за другую. С скрипом и стуком механизм поддался, и раскладная часть опустилась, открывая потертый матрас. И тут же из щели между спинкой и сиденьем на пол выскользнула и упала маленькая, потрепанная книжка в темном переплете, похожая на старый ежедневник или записную книжку.
— Ой, смотри, — Маруся наклонилась и подняла ее. — Наверное, тетушкина.
Она потрясла книжку, пытаясь стряхнуть пыль. Из разогнувшихся страниц вдруг посыпались на пол смятые, но целые купюры. Не новые, хрустящие, а старые, мягкие, будто их много раз пересчитывали и прятали.
Алексей замер с широко раскрытыми глазами. Маруся ахнула и присела на корточки, торопливо собирая деньги. Они молча, на автомате, пересчитали их дважды. Сумма оказалась почти мистически знакомой — почти точно такой, сколько они отдали за переезд и первый месяц аренды.
— Леш... — прошептала Маруся, глядя на мужа испуганно-изумленным взглядом. — Это же... Это же почти вся наша потраченная сумма. Как так?
Он молча взял у нее из рук деньги, еще раз перебрал их. Его взгляд стал сосредоточенным, глубоким.
— Может, нужно хозяйке отдать? Вдруг она забыла? — робко предположила жена.
Алексей покачал головой. Он поднял глаза и медленно, вдумчиво оглядел комнату — высокие углы, полки шкафа, затененный потолок. Его взгляд скользнул мимо того места, где сидели невидимые наблюдатели, но было ощущение, что он смотрит именно туда.
— Нет, — сказал он тихо и очень уверенно. — Ты думаешь, они просто так тут лежали? Хозяйка бы уж точно нашла их, если бы искала. Нет. Это... это знак. Нас здесь ждали. Нас приняли. Дом делится с нами тем, что у него есть.
Маруся посмотрела на него с легким суеверным страхом, потом тоже обвела взглядом комнату, и на ее лице появилась не улыбка, а какое-то новое, спокойное выражение — обретенной опоры.
Наверху, на шкафу, Митька довольно улыбался, гладя Белку за ухом. Кошка блаженно жмурилась, а Боня, свернувшись калачиком, лишь приоткрыл один желтый глаз, словно говоря: «Ну конечно, а как иначе?», — и снова его прикрыл.
Жизнь в доме постепенно налаживалась, обретая новый ритм. Молодые супруги готовились к рождению ребенка. Все в доме вымывалось, вытиралось, перестирывалось. Воздух наполнился запахом свежего белья, вареной картошки и легкой тревоги, смешанной с надеждой.
Домовой, искренне радуясь таким хлопотливым и добрым хозяевам, не отставал от них. То незаметно подтолкнет закатившийся под диван моток ниток, когда Маруся его ищет, то направит легким дуновением залетевшую муху прямиком в паутину в углу, чтобы та не докучала людям. Он подружился с котами. Белка часто сидела с ним рядышком, ведя свои кошачьи беседы, а суровый Бонь снисходительно позволял ему почесать себя за ушами, издавая громкое, утробное мурлыкание, от которого дребезжали стекла в буфете.
Митька уже всем сердцем привязался к этой новой семье, к этому дому, который снова ожил, наполнился дыханием, стуком сердца и тихими разговорами по вечерам. Он чувствовал себя нужным. Он нашел свой очаг.
Недели, наполненные предвкушением, пролетели быстро. И однажды ночью тишину разорвал сдавленный, испуганный возглас Маруси.
— Леш... Кажется, началось... — Она сидела на краю кровати, широко раскрытыми глазами глядя на мужа, обе руки крепко прижимала к огромному, каменеющему животу.
В доме мгновенно воцарилась напряженная суета. Алексей, стараясь не показывать панику, действовал быстро и четко: уже через несколько минут под окном заурчала машина «скорой помощи», приехавшая на удивление быстро. Осторожно, почти на руках, он вывел жену из дома, бормоча слова ободрения. Дверь захлопнулась, и в дом снова вернулась тишина, но на этот раз — тревожная, выжидательная.
Митька с котами не сомкнули глаз всю ночь. Белка и Боня, свернувшись клубками на самом краю шкафа, чутко вздрагивали от каждого шороха за окном. Домовой же просидел неподвижно, уставившись в темноту, и мысленно посылал Марусе всю свою силу, всю многовековую мудрость дома, который видел и не такое. Он так боялся за них, за эту маленькую, хрупкую жизнь, что вот-вот должна была появиться на свет.
Только на следующий день, ближе к полудню, заскрипела калитка, и на пороге появился Алексей. Вид у него был совершенно потерянный: лицо бледное, глаза сияли каким-то неземным, отсутствующим светом, а на губах застыла растерянная, блуждающая улыбка. Он вошел, как лунатик, механически погладил бросившихся к нему мурчащих котов, опустился за кухонный стол и налил себе стакан воды. Рука его слегка дрожала.
Он сидел молча, глядя в одну точку, а потом произнес вслух, тихо и с невероятным чувством, будто пробуя на вкус самое главное слово в своей жизни: —Папа...
Сидевший на шкафу Митька не выдержал и счастливо усмехнулся. Значит, все обошлось. Все хорошо.
Через несколько дней Маруся вернулась домой. Она шла медленно, осторожно, опираясь на руку мужа, а в другой ее руке красовался скромный букет полевых цветов. Но главное сокровище она бережно прижимала к груди — маленький, туго спеленутый сверточек.
Она прошла в комнату, уложила ребенка на кровать и с материнской нежностью развернула его. На чистой пеленке зашевелился крошечный человечек.
— Идите сюда, познакомьтесь, — тихо позвала Маруся котов.
Те, подогнув усы и насторожив уши, приблизились с видом экспертов, посланных оценить нового члена стаи. Они тянули носами, обнюхивая воздух, наполненный новым, незнакомым запахом — пахло молоком, детской присыпкой и чем-то еще, чистым и беззащитным.
Идиллию внезапно нарушил пронзительный, оглушительный крик. Проснувшаяся девочка заявила о своем существовании на весь дом. Эффект был мгновенным и катастрофическим.
Митя, сидевший на шкафу, фыркнул, а потом залился беззвучным смехом, вытирая выступившие от хохота слезы. Перепуганные коты, будто по команде, взметнулись в воздух и помчались прочь из комнаты, ища, где бы спрятаться от этого невыносимого визга. Боня нырнул под диван, а Белка забилась в самый темный угол за шкафом.
С этого дня для котов размеренная жизнь закончилась. Едва они устраивались где-нибудь, чтобы сладко вздремнуть, как раздавался всепроникающий крик, заставлявший их в панике срываться с места и удирать куда подальше, лишь бы не слышать этого душераздирающего звука.
Однажды вечером Маруся, выглядевшая уставшей до предела, с темными кругами под глазами, сказала мужу: —Леш, пожалуйста, удели котам внимание. Погладь их, поговори с ними. Я сейчас совсем не успеваю, все время отнимает дочка. Они обижаются, я вижу.
Коты, сидевшие в тот вечер на своем привычном посту наблюдения — на шкафу рядом с Митей, — насторожили уши, услышав это.
Алексей тяжело вздохнул. —Милая, мне как раз звонили. Предложили работу. Там, на той стороне, откуда мы уехали. Говорят, в нашем районе уже все тихо, боев нет. А здесь... — он развел руками, — здесь работы я найти не могу. Никакой. Что думаешь?
Маруся побледнела. —Ты уедешь? Надолго?
— Думаю, на месяц-два. Не больше. Если все нормально устрою и все спокойно, сразу же заберу вас к себе. Обещаю.
Прошло два дня, и Алексей уехал. Как тяжело было Марусе одной с новорожденной дочкой на руках, видели только коты и Митька. Если Белка и Боня в первые дни искренне обижались на хозяйку, что та перестала с ними играть и гладить, то домовой изо всех сил старался ей помочь.
Он не мог сделать ничего большого, но мелкие, почти невидимые чудеса творились каждый день. То чайник, который Маруся в забытьи поставила на плиту и ушла к ребенку, вдруг самопроизвольно выключался, едва вода начинала закипать. То миски котов чудесным образом оказывались наполненными, даже если хозяйка забывала их покормить в суматохе. А уж когда коты, разыгравшись, начинали носиться по комнате и греметь чем-нибудь, на них вдруг налетала невидимая волна такого грозного шипения, что они мгновенно затихали и разбегались, — обычно это случалось как раз в те редкие минуты, когда Маруся, наконец, укачав ребенка, сама забывалась тревожным сном.
Митька делал все, что мог, чтобы его Семья держалась.
Прошла еще неделя. Однажды в дом снова постучали. Тот самый резкий, чужой стук, который не предвещал ничего хорошего. Маруся, укачивая на руках дочь, вздрогнула и пошла открывать.
На пороге стояла та самая женщина в ветровке, хозяйка дома. Она без лишних слов прошла в комнату, ее взгляд скользнул по немытой посуде в раковине, по разбросанным детским вещам.
— Здравствуйте, Маруся. Муж дома? — спросила она без предисловий, сразу переходя к делу.
— Нет, он уехал на работу, — ответила Маруся, инстинктивно прижимая к себе ребенка.
— Я понимаю. Обстоятельства. Я вынуждена повысить арендную плату, — женщина вынула из папки новый экземпляр договора и положила его на стол. — Вот новый расчет.
Маруся взглянула на сумму, и у нее похолодело внутри. Цифра была в полтора раза выше прежней.
— Но мы же договаривались на полгода по старой цене! — прошептала она, чувствуя, как подкатывает комок к горлу. — Вы сами сказали...
— Я знаю, что договаривались, — холодно парировала женщина. — Но обстоятельства изменились. Коммунальные тарифы выросли, налоги. Я не могу работать себе в убыток.
— Мы не сможем платить столько, — голос Маруси дрогнул. Она посмотрела на спящую дочь, на котов, испуганно выглядывающих из-за угла. — У нас просто нет этих денег.
Женщина безразлично пожала плечами, ее взгляд скользнул по детской кроватке и замершему лицу Маруси.
— У вас оплачено до конца месяца. Если не сможете платить по новой ставке — придется освобождать жилье. Две недели у вас есть. Решайте.
И, развернувшись, она вышла, оставив за собой запах дорогих духов и тяжелую, гнетущую тишину.
Митька, слышавший весь разговор из своей засады на шкафу, почувствовал, как у него холодеет внутри. Нет. Только не это. Эти милые, добрые Хозяева уезжают. Он снова останется один. Снова в пустом, тихом доме, где пахнет пылью и одиночеством. Снова без своей Семьи... Разве можно назвать семьей эту расчетливую наследницу, которая терпеть не могла старую тетку и теперь без зазрения совести вышвыривает на улицу молодую мать с младенцем? По его морщинистым щекам побежали горячие, горькие слезы.
— Эй, ты чего? — тихо ткнул его в бок Боня, подойдя ближе. Его желтые глаза сузились от беспокойства.
— Вы уезжаете, — прошептал Митька, не в силах сдержать отчаяние. — А как же я?
— Поехали с нами, — просто сказала Белка, прижимаясь к нему теплым боком.
— Я не могу! — всхлипнул домовой. — Я не могу просто так покинуть жилье. Мне нужно официальное приглашение от Хозяев. Мне нужен... мне нужен веник! Или метла. Или коробка. Чтобы они меня в нее посадили или повезли на чем-то... Я же домовой! Я привязан к дому и к вещам! — он смахнул слезу кулаком. — Я не думаю, что они знают эти тонкости...
Коты переглянулись. Проблема была серьезной.
— Ну, давай что-нибудь придумаем, — буркнул Боня, хлопая хвостом по полке.
— Как? — голос Митьки сорвался на фальцет. — Никто из нас не разговаривает на человеческом языке!
И трое невидимых обитателей дома погрузились в безнадежное молчание, ломая голову над неразрешимой задачей.
Вскоре раздался звонок телефона. Это звонил Алексей. Маруся, сдерживая слезы, рассказала ему все.
— Леш, забирай нас, пожалуйста, скорее. Нас выселяют.
— Понял, родная. Держись. Собирай вещи, скоро приеду.
И в доме закипели спешные, грустные сборы. Маруся снова стала складывать вещи в чемоданы и коробки, которые так недавно распаковала. Иногда ей слышался тихий, подавленный вздох или сдавленный всхлип где-то за спиной. Она списывала все на усталость и нервы. Порой она чувствовала на себе чей-то пристальный, печальный взгляд, но, обернувшись, видела только котов, которые либо спали, либо с показным безразличием вылизывали шерсть. «Почудилось, наверное...» — думала она устало. И эхом ее мысли звучала тихая, невысказанная догадка: «Не почудилось...»
Алексей приехал через два дня. Он вошел в дом, окинул взглядом полупустые комнаты, и его взгляд зацепился за старый веник из тальника, который одиноко стоял в углу у входной двери. Что-то в этом венике зацепило его, какая-то смутная мысль вертелась на периферии сознания, но ухватить ее он не мог.
— Веник не забыла? — спросил он, уже вынося одну из коробок.
— Да потом заберем, — ответила Маруся, укачивая ребенка. — Все вынесем в машину, я тут еще подмету быстро и его заберу.
Коты и Митька, услышав это, встрепенулись. Не зря же они последние два дня старательно таскали этот веник из комнаты в комнату, клали его посреди коридора, ставили к двери — делали все, чтобы он постоянно попадался Хозяевам на глаза.
— Все равно, — тихо плакал Митька, глядя на сборы. — Даже если они и заберут веник... но если они в мыслях своих обо мне не вспомнят, если не позовут... я не смогу уехать. Я привяжусь к дому... — Он боялся остаться один больше всего на свете. Он так привязался к этой семье, даже к крикливой малышке, которая всегда замолкала и начинала агукать, завидя его, когда он строил ей смешные рожицы, сидя на краю кроватки.
— Так, Белка, Боня, быстро в переноску! — Алексей поймал за шкирку сначала одного, потом другого кота. Те метались, жалобно мяукая, бросая тоскливые взгляды на застывшего в отчаянии Митьку. Но ловкие руки Хозяина были неумолимы. Закрыв переноску, Алексей вынес ее к машине.
— Все готово? — спросил он, возвращаясь за последними вещами.
— Вроде, да, — неуверенно произнесла Маруся. У нее было стойкое ощущение, что они забыли что-то очень важное. Не вещь, а кого-то. Что-то родное. Но что? Вот дочка в автокресле, вот коты в переноске, вот они с мужем... Они все вместе.
— Мы ничего не забыли? — Лёша тоже помялся на пороге. — Чувство, будто кого-то забыли... кого-то забрать.
— Мы опоздаем, — напомнила Маруся. — Ключи обещали до обеда отдать.
— Поехали, — последний раз окинув взглядом пустеющий дом, мужчина завел машину.
Он не заметил на запотевшем от слез окне маленькую фигурку плачущего домового, который, уже не скрывая горя, смотрел вслед уезжающей машине и прощался со своей Семьей.
— Я снова один! — закричал Митька в пустоту, и его отчаянный вопль эхом пронесся по пустым комнатам: — Как же больно! Больно! Больно!..
Машина тронулась с места, медленно покатила по ухабистой дороге от дома. В салоне царило тягостное молчание, нарушаемое лишь тихим посапыванием спящей девочки и беспокойным шуршанием котов в переноске. Это молчание было густым, неестественным, будто в нем висело что-то невысказанное, какая-то общая для всех троих тяжесть.
Маруся смотрела в боковое окно на уплывающие назад знакомые заборы, и комок в горле не исчезал, а лишь сжимался больнее. Она чувствовала себя так, словно отрывают кусок ее самой.
Алексей, сжав сильно руль , всматривался в дорогу, но его мысли были не здесь. Он видел перед собой тот самый веник в углу. Почему этот образ не выходит из головы?
Внезапно их голоса прозвучали одновременно, разорвав тишину, как нож:
— Веник!
Они переглянулись, пораженные этой единой мыслью. В ту же секунду жалобное мяуканье котов в переноске слилось в один требовательный, отчаянный вопль. А маленькая девочка на руках у Маруси, до этого мирно спящая, проснулась и тихо заплакала, не криком, а именно тихим, обиженным плачем.
— Как же мы могли забыть! — сокрушенно воскликнул Алексей, и в его голосе была не досада из-за забытой вещи, а настоящая боль. — Мы же оставили его! Мы оставили Домового!
— То-то мне всё чудился плач и вздохи, — прошептала Маруся, прижимая к себе дочь. — Он хотел с нами уехать, а мы... мы не позвали его. Мы его бросили.
Лёша резко, почти на полном ходу, развернул машину. Он давил на газ, сердце его колотилось где-то в горле. Он мчался назад, к дому, который они только что покинули, с одной лишь мыслью: «Успеть,一 успеть, он должен понять, что это ошибка!»
Машина с визгом подкатила к калитке. Алексей выскочил и буквально влетел в дом, который теперь казался не убежищем, а местом страшной ошибки.
— Домовой! — громко позвал он, забегая в пустые комнаты. — Прости нас, пожалуйста! Мы совсем забыли о тебе в этой спешке!
Его взгляд упал на старый веник, все так же одиноко стоявший в углу прихожей. Он схватил его.
— Мы поймем, если ты не захочешь с нами ехать после такого, — продолжал он, обращаясь к пустоте, но чувствуя, что его кто-то слышит. — Мы очень расстроимся, но примем твой выбор. Я знаю, тебе нужно время подумать... но мы опаздываем. Я выйду на пять минут, потом зайду. Дай мне знать, если ты... если ты едешь с нами.
Он произнес это и, держа веник в руке, уже повернулся, чтобы выйти и оставить тому, кого он не видел, но чувствовал, время на раздумье.
И в тот же миг произошло чудо. Дверь перед ним с тихим, но уверенным щелчком захлопнулась сама собой. Алексей вздрогнул от неожиданности, замер на секунду, а потом медленная, светлая улыбка тронула его губы. Он все понял. Без слов.
Осторожно, с величайшим почтением, как будто он нес не старую хозяйственную утварь, а самого дорого гостя, он взял веник, открыл дверь и вышел из дома.
Маруся, стоявшая у машины, заглянула ему в лицо. —Получилось? — спросила она затаив дыхание.
— Вроде, да, — кивнул Алексей, и его глаза сияли уверенностью и спокойствием, которых не было еще несколько минут назад.
— Тогда поехали.
На этот раз, когда машина тронулась, в салоне воцарилась совсем другая атмосфера. Тяжесть ушла, ее сменило легкое, почти осязаемое чувство облегчения и полной, настоящей целостности. Их маленькая семья была теперь в сборе. Окончательно.
А Митька, удобно устроившись в темном багажнике на своем венике, блаженно улыбался. Он слушушал сквозь шум мотора довольное мурлыкание котов, доносящееся из салона, и тихое агуканье маленькой девочки. Он нашел свою Семью. Он обрел свой Очаг. И он мысленно давал себе клятву сделать все, чтобы его Хозяева никогда не пожалели о своем решении.
Укачанный дорогой, под убаюкивающие звуки своего нового мира, домовой тихо уснул, наконец-то обретя долгожданный покой. Он был дома. Потому что дом — это не стены, а те, кого любишь и кого охраняешь.