Антонина Сергеевна Ветрова, женщина пятидесяти четырех лет от роду и двадцати пяти по состоянию души, твердо верила, что лучший антидепрессант — это не таблетки, а хороший, сложный рецепт. Чем больше в рецепте шагов, экзотических ингредиентов и требований к точности, тем меньше в голове остается места для мрачных мыслей о выросшем сыне, который звонит только по воскресеньям, и о предательских морщинках у глаз, которые не берет ни один крем.
Сегодня в ее программе был торт «Эстерхази». А для «Эстерхази» требовался не только особый абрикосовый конфитюр, но и особое, боевое настроение. За настроением Антонина Сергеевна, или просто Тоня, как звали ее друзья, отправилась на местный блошиный рынок, который в народе ласково именовали «развалом». Это было ее место силы. Среди гор старых книг, потемневших от времени ложек, значков с олимпийским мишкой и выцветших открыток она чувствовала себя исследователем, первооткрывателем, ищущим сокровища в руинах ушедшей эпохи.
Ее добычей в тот день стал набор из семи фарфоровых слоников. Белоснежные, с поднятыми хоботами, от крошечного, с ноготок, до вполне себе увесистого, размером с ладонь. Классика советского уюта, символ «мещанского счастья», как ехидно говаривала ее лучшая подруга Лариса. Но Тоне было все равно. Она представила, как расставит их на комоде, и на душе сразу стало теплее.
Дома, вооружившись ватными дисками и мыльным раствором, она принялась отмывать своих новых питомцев от пыли времен. Слоники один за другим занимали почетное место на салфетке. Когда очередь дошла до четвертого по размеру, Тоня заметила странность. Он был чуть тяжелее, чем его «старший» брат, и если его потрясти, внутри что-то глухо, но настойчиво перекатывалось.
Любопытство, которое, по мнению ее бывшего мужа, могло бы завести Тоню в жерло вулкана, взяло верх. Осмотрев слоника, она обнаружила, что его основание приклеено не так уж и прочно. Пятнадцать минут кропотливой работы тонким ножом, пара сломанных ногтей и одно тихое «ай» — и донышко поддалось. Внутри, в пыльной фарфоровой пустоте, лежал маленький, сложенный вчетверо бумажный прямоугольник.
Это была квитанция из ломбарда. Пожелтевшая, с выцветшими фиолетовыми чернилами и датой — 12 мая 1988 года. «Принято в залог: ридикюль дамский, кожаный, с фермуаром из поделочного камня. Оценочная стоимость: 25 рублей. ФИО: Вересова А.К.»
— Вересова… — прошептала Тоня, поглаживая своего кота Кекса, который тут же пришел проконтролировать, не съедобное ли сокровище нашла хозяйка. — Никогда не слышала такой фамилии. И надо же, ридикюль! Кто сейчас вообще помнит это слово?
Мысль о торте была безжалостно вытеснена маленькой бумажкой. Что за ридикюль? Почему его заложили? И, главное, почему квитанцию спрятали в слонике с такой изобретательностью?
Первым делом она позвонила Ларисе.
— Ларка, привет! У меня тут детектив начинается, — без предисловий заявила Тоня.
— Так, — раздался в трубке вздох подруги. — Опять соседка сверху кактус не в тот горшок пересадила, и ты подозреваешь международный заговор цветоводов?
— Смешнее! Я купила слоников, а в одном — квитанция из ломбарда за восемьдесят восьмой год. На какой-то ридикюль.
— Тоня, умоляю, выбрось эту бумажку и иди печь свой торт. Тебе пятьдесят четыре года, а не шестнадцать. Какие тайны старых ридикюлей?
— А вот и не выброшу! — упрямо сказала Тоня. — Тут адрес указан. Улица Плющиха. Съезжу, посмотрю, что там сейчас.
Лариса что-то сказала про неуемную энергию, которую лучше направить на прополку грядок, но Тоня ее уже не слушала. Загадка манила ее, как свет лампы манит ночного мотылька.
На следующий день, наскоро покормив Кекса и оставив «Эстерхази» ждать своего часа, она поехала на Плющиху. Адрес, указанный в квитанции, привел ее к старинному дому с лепниной. Но на месте, где должен был быть ломбард, теперь красовалась яркая вывеска «Элитные ткани из Италии».
Тоня вздохнула. Ну конечно, чего она ожидала? Тридцать с лишним лет прошло. Она уже собиралась уходить, как вдруг ее внимание привлекла соседняя дверь — маленькая, неприметная, с потрескавшейся табличкой «Ювелирная мастерская. С.М. Гройсман». Тоня почувствовала укол интуиции и решительно толкнула дверь.
Внутри, заваленный инструментами и какими-то металлическими деталями, сидел седой, как лунь, старичок в очках с толстенными линзами. Он поднял на Тоню взгляд поверх очков, и ей показалось, что он видит ее насквозь.
— Девушка, вы что-то хотели? Золото не принимаю, бриллианты не чиню, — проскрипел он.
— Я не по этому делу, — робко начала Тоня. — Скажите, пожалуйста, вы давно здесь работаете?
— С тех пор, как динозавры вымерли, — невозмутимо ответил старик. — А что?
— Я ищу ломбард, который был здесь по соседству. В восемьдесят восьмом году.
Старичок снял очки и протер их.
— Ломбард Анисимова, что ли? Был такой. Федор Петрович его держал. Хороший мужик, хоть и жулик. А вам зачем? Сроки давности по всем закладным вышли еще при царе Горохе.
— Я нашла квитанцию, — Тоня протянула ему бумажку. — На фамилию Вересова. Может, помните таких?
Ювелир, Семён Маркович, как следовало из таблички, взял квитанцию, поднес ее почти к самому носу.
— Вересова… Алевтина… Капитоновна… — медленно прочитал он. — Как же, как же… Помню эту историю. Да, была такая клиентка у Петровича. Тихая женщина, учительница, кажется. Пришла вся в слезах, заложила свою сумочку. Говорила, вещь памятная, от матери досталась, но деньги срочно нужны. А потом… — он замолчал и посмотрел на Тоню. — А потом она за ней так и не вернулась. Просто пропала. Петрович еще долго ее ждал, не выставлял ридикюль на продажу. Говорил, чувствует, что там дело нечисто.
У Тони внутри все похолодело.
— Пропала? В смысле, совсем?
— Совсем, — кивнул Семён Маркович. — Через пару месяцев милиция приходила, опрашивала всех. Спрашивали, не появлялась ли. Но она как в воду канула. А что было в том ридикюле, почему он был так важен — этого уже никто не узнает. Петрович умер лет десять назад, а все его невыкупленные вещи… разошлись кто куда.
Он вернул квитанцию Тоне. Казалось, история зашла в тупик. Но тут ювелир добавил:
— Хотя… Петрович был человеком старой закалки. Аккуратным. У него племянник остался, Валерка. Он после дяди архив разбирал. Может, у него что-то и сохранилось. Он тут недалеко живет, на Зубовском бульваре. Человек странный, со своими причудами, но если найдете к нему подход…
Семён Маркович написал на клочке бумаги адрес и номер телефона. Антонина Сергеевна вышла из мастерской, крепко сжимая в руке два бесценных клочка бумаги — старую квитанцию и новый адрес. Тучи над ее маленьким расследованием сгущались. История переставала быть забавным приключением и превращалась в настоящую тайну исчезновения человека. И она, Антонина Ветрова, любительница торта «Эстерхази», почему-то чувствовала, что просто обязана докопаться до истины.
Прежде чем бросаться в омут с головой, а точнее, в квартиру к загадочному Валерке, Антонина Сергеевна взяла тактическую паузу. «Человек странный, со своими причудами», — слова ювелира прочно засели в голове. А к странным людям, как знала Тоня по опыту общения с собственными родственниками, нужен особый подход. Нахрапом тут не возьмешь. Нужен был «троянский конь». И лучшего троянского коня, чем ее фирменный яблочный штрудель с корицей и изюмом, в мире просто не существовало. Аромат свежей выпечки мог растопить сердце даже самого закоренелого мизантропа.
Вооружившись еще теплым, завернутым в полотенце штруделем, на следующий день она отправилась на Зубовский бульвар. Квартира племянника ломбарщика находилась на последнем этаже сталинской высотки. Дверь ей открыл мужчина лет сорока пяти, поразительно не похожий на ее представления о «странном Валерке». Высокий, подтянутый, в идеально отглаженной рубашке и с аккуратной стрижкой. Единственной странностью был его взгляд — острый, изучающий, словно он сканировал Тоню, пытаясь определить уровень ее угрозы для его упорядоченного мира.
— Валерий Федорович? — немного растерявшись, спросила Тоня.
— Я вас слушаю, — ответил он тоном, не предполагающим долгой беседы.
— Здравствуйте. Меня зовут Антонина Сергеевна. Я… э-э… по поводу наследства вашего дяди, Федора Петровича.
Это была чистой воды импровизация, но слово «наследство» подействовало магически. Броня на лице Валерия дала трещину.
— Дяди? — переспросил он. — Какого наследства? Все дела давно закрыты.
— Возможно, не все, — загадочно улыбнулась Тоня и решительно шагнула вперед, протягивая свой ароматный аргумент. — У меня к вам очень необычный разговор. Не хотелось бы на лестнице. А это вам, к чаю. Домашний штрудель.
Валерий несколько секунд смотрел то на Тоню, то на сверток, потом вздохнул и посторонился, пропуская ее в квартиру. Если снаружи он казался обычным человеком, то его жилище полностью оправдывало характеристику ювелира. Это была не квартира, а музей-хранилище. Вдоль всех стен стояли стеллажи, от пола до потолка заставленные картонными коробками, каждая из которых была подписана аккуратным каллиграфическим почерком: «Гвозди, 1970-1980», «Газетные вырезки. Культура. 1985», «Пробки от шампанского. Юбилейные». Царил идеальный, почти стерильный порядок. Пылинки боялись садиться на эти поверхности.
— Прошу прощения за беспорядок, — сказал Валерий, хотя вокруг было чище, чем в операционной. — Я занимаюсь систематизацией. Итак, что за история с наследством?
Тоня, устроившись на краешке жесткого стула, выложила все как на духу: про слоников, про квитанцию, про разговор с Семёном Марковичем. Валерий слушал внимательно, не перебивая, только его тонкие пальцы нервно постукивали по крышке стола.
— Вересова… — задумчиво произнес он, когда Тоня закончила. — Да, я помню, дядя упоминал эту историю. Он был уверен, что с этой женщиной что-то случилось. Он ведь не просто ростовщиком был, он… судьбы человеческие коллекционировал, можно сказать.
Он встал и подошел к одному из стеллажей. Поводив пальцем по корешкам коробок, он вытащил одну с надписью «Ломбард. Невыкупленное. Особые случаи».
— Дядя просил меня ничего не выбрасывать, — пояснил Валерий, ставя коробку на стол. — Говорил, что за каждой вещью — история. И некоторые истории еще не закончены.
Внутри коробки, среди пожелтевших бумаг, старых часов и брошек, лежал он. Ридикюль. Маленькая дамская сумочка из темно-коричневой кожи, потрескавшейся от времени. Застежка-фермуар была сделана из крупного, мутно-зеленого камня, похожего на змеевик. Валерий с почти благоговейным трепетом достал его и положил на стол перед Тоней.
— Вот он, — тихо сказал он. — Я никогда его не открывал. Дядя говорил, что это чужая тайна.
Сердце Антонины Сергеевны забилось так, будто она бежала марафон. Дрожащими руками она взяла ридикюль. Замочек поддался с тихим щелчком. Внутри, на истлевшей шелковой подкладке, лежало всего несколько предметов: пудреница с остатками пудры, театральный бинокль и аккуратно сложенный конверт без адреса.
— Можно? — шепотом спросила Тоня, глядя на Валерия. Он молча кивнул.
В конверте лежал один-единственный лист, исписанный торопливым женским почерком. Это было письмо.
«Милый мой Костя! Если ты читаешь это, значит, я не смогла прийти. Прости меня. Я не могу объяснить всего, но знай — я делаю это ради тебя, ради нашего будущего. Тот человек, о котором я тебе говорила, он нашел меня. Он требует, чтобы я отдала ему то, что оставила мне мама. Он не остановится ни перед чем. Деньги, которые я получу за эту сумочку, — последняя надежда. Я уеду на время, спрячусь у тети в Загорске. Как только все утихнет, я дам о себе знать. Не ищи меня, умоляю. Так будет безопаснее для тебя. Что бы ни случилось, помни, что я люблю тебя больше жизни. Твоя Аля».
Внизу стояла та же дата — 12 мая 1988 года.
— Костя… — прошептала Тоня, поднимая глаза на Валерия. — И какой-то опасный человек…
— Похоже, это уже не просто история об исчезновении, — так же тихо ответил Валерий. Его педантичность и отстраненность испарились, уступив место живому интересу. — Это похоже на криминал.
Тоня снова заглянула в ридикюль. Ее пальцы нащупали что-то твердое под подкладкой. Она аккуратно потянула за ниточку и оторопела. В потайном кармашке лежала маленькая, размером со спичечный коробок, фотография. С нее смотрел молодой, темноволосый мужчина с волевым подбородком и серьезными глазами. А на обороте каллиграфическим почерком было выведено: «Константин Рокотов. Редакция газеты «Вечерняя Москва».
Антонина Сергеевна посмотрела на Валерия, потом на фотографию, потом на письмо. Туман над прошлым начал рассеиваться, но за ним открывалась еще более пугающая и сложная картина. Теперь у нее было имя. И не просто имя, а зацепка, которая вела в мир журналистских расследований конца восьмидесятых. Она поняла, что тихая учительница Алевтина Вересова хранила опасные секреты. И ее ридикюль, пролежавший в забвении тридцать лет, только что передал эту эстафету ей, Антонине Ветровой, большой любительнице кулинарных экспериментов и чужих тайн.