...Ее маленькая сказка, ее сын, ее мир – все было поглощено этим безжалостным, слепящим светом.
Иллирия стояла так недолго. Какое-то странное, ледяное спокойствие опустилось на нее, как панцирь. Она не плакала. Не кричала. Она обдумала, что брать.
Открыла старый сундучок в углу, уцелевший чудом. Достала кошель с монетами – сыновьими подарками за годы. Меньшую часть, на дорогу, пересыпала в маленький кошелек и крепко привязала его под юбкой, к поясу. Большую часть – тяжелый, звенящий груз – убрала в крепкий дорожный мешок. Туда же сложила несколько теплых платьев, смену белья, крепкие сапоги. Взяла нож – не магический, простой, кухонный. Взглянула на пустое кресло. Повернулась и пошла прочь от разрушенного дома, от столицы, от света, поглотившего ее сына.
Дорога на Восток, к родной кафедре Земли, была длинной. Иллирия шла пешком, не торопясь, но и не останавливаясь надолго. Она не была одна. Ей встречались люди – такие же беженцы, уходившие прочь от мест, где парили Светозарные и бушевала магия стихий. Они шли кучками, семьями, поодиночке. Лица были серые от страха и усталости. И от них, как щепки от разбитого корабля, Иллирия ловила обрывки страшных новостей.
Сначала: Уничтожение. На ее родине, в землях кафедры Земли, светозарные «слуги богов» обрушились на оплоты магии. Убиты были не десятки – сотни магов. Тех самых, кто помогал урожаю, кто искал правду в земле. Истреблены.
Потом: Собор. Проклятые стихийные маги – Земли, Огня, Воды, Воздуха – устроили кровавую бойню на Великом Соборе Ордена. Вырезали всех, кто туда прибыл. Мстили. За что? За «знания открытые другими». За то, что те посмели заглянуть за грань дозволенного, связаться с Откровениями.
И наконец: Охота на лучших. Стихийные маги и их Светозарные палачи обрушились на тех, кто добился самых выдающихся результатов в запретных искусствах. Иллирия слышала имя сына – Эгост из Кафедры Пространственных Связей. Один из шести... или восьми... самых ярких, самых опасных для нового порядка. Убит.
Долго Иллирия не могла понять одну вещь. Почему люди, говорящие при ней о таких ужасах, не боятся ее? Почему не сторонятся? Почему принимают ее за свою? На третий день пути, в каком-то дымном трактире у большой дороги, она открыла свой дорожный мешок, чтобы достать платок. И увидела. На прочном холсте мешка, у самого горла, была вышита эмблема. Два скрещенных столярных ножа в венке из клевера. Его герб. Знак Кафедры Пространственных Связей. Знак изменника, еретика, того, кто «связался с врагом из Откровений». Беженцы видели этот знак. Они принимали старую женщину с мешком кафедры Пространства за свою – за вдову или мать какого-нибудь погибшего мага того же круга. Свои в общем горе и страхе. Это был ее пропуск, ее невольная маскировка.
Она обратила внимание и на другое. За ними никто не гнался. Не было погони, стражников, летающих патрулей. Через неделю пути, когда первый шок прошел, истерика сменилась усталой апатией, а страх – осторожной надеждой на выживание, Иллирия смогла сложить в голове примерную картину. Страшную, но целостную. Все кафедры Ордена, кроме четырех стихийных (Земля, Огонь, Вода, Воздух), «связались с врагом из Откровений». За что и были покараны стихийными магами и «слугами богов» – Светозарными. Кары были за грехи: жертвоприношения, общение с потусторонними явленьями, поиски бессмертия, попытки стать «больше, чем люди». Как именно это выглядело, что было правдой, а что – предлогом для расправы, Иллирия пока не могла осмыслить. Это нужно было обдумать. Медленно. Тщательно. Как она обдумывала узор на прянике или новую схему севооборота в молодости.
А пока она шла. Шла обратно. В свои сорок с лишним, с вечным теплом бессмертия под кожей и вечной пустотой в сердце, она шла туда, где началась ее сказка – во владения кафедры Земли. И сквозь стук сапог по дороге, сквозь шелест ветра в листьях, она тихо, но твердо твердила про себя, как мантру, как щит против всего услышанного:
«Ну и что? Это был мой сын».
И еще... по дороге она научилась. Не нарочно. Просто однажды вечером у костра, глядя на языки пламени, она позвала его. Аргоста. Не громко. Шепотом. И ей показалось, что теплый ветерок коснулся щеки, будто ладонь. Потом она стала с ним разговаривать. Вслух, шепотом, когда рядом никого не было. Рассказывала о дороге, о сыне, о пустоте. Иногда ей казалось, что слышит в ответ его хрипловатый смех или короткое «ага». Однажды, сидя на пеньке, она разложила на коленях воображаемые карты и стала с ним играть. В слова, которые он так любил отгадывать. Ей казалось, он подсказывает ей ходы. Это было утешение. Хрупкое, как паутинка, но настоящее.
Много позже, столкнувшись с остатками магических знаний в мире после Чистки, Иллирия узнает правду. Ей удавалось не вызывать дух мужа (духи мертвых, если и существуют, не откликаются на зов простой женщины), а кое-что другое. Она, сама того не ведая, дотягивалась до еще не погасших полностью осколков магии Пространства, магии ее сына, или до самой ткани мира, и создавала... иллюзию. Яркую, почти осязаемую галлюцинацию, наполненную ее памятью, ее любовью, ее тоской. Но тогда, на долгой дороге домой, ей было неважно. Это был ее Аргост. И этого было достаточно. Как и того, что это был ее сын.
Так закончилась ее первая долгая дорога – от колыбели сказки к пеплу надежд. И началась новая. С вечной жизнью, пустым креслом, мешком с гербом сына-еретика и призраком мужа, играющим в слова у дорожного костра. Книга Иллирии только начинала свою самую горькую главу.