...И Книга, которую она все еще надеялась когда-нибудь написать.
Два года в столице текли, как сон наяву. Иллирия убирала свой маленький домик – механически, по привычке. Сын приходил, когда мог – урывками между делами Кафедры Пространственных Связей, Советом, бесконечными поручениями Ордена. Лицо его осунулось еще больше после смерти отца, но он старался для матери. Город понемногу переставал быть чужим: пруды с диковинными рыбами, величественные здания Кафедр (особенно Кафедра Земли, напоминавшая о прошлом), шумные рынки. Она даже видела однажды, как по улице шел... нет, не шел, а двигался живой труп – слуга какого-то мага Некросиса. Чувство было ужасное, холод по спине. Но были и радости – те самые невиданные пряники, о которых когда-то мечтал юный Эгост, теперь она могла купить их сама. Жить можно было. Не сказка, но покой. Сын добивался успеха, это было видно. Она им гордилась.
Но и тут все кончилось.
Он вбежал однажды вечером – не вошел, а именно вбежал, глаза горели лихорадочным, нездоровым блеском. «Мама! – выдохнул он, задыхаясь. – Хочу сделать тебе подарок! Небывалый! Ты больше не будешь болеть. Никогда. И жить будешь... очень долго!»
Иллирия встала, насторожившись. Что-то было не так в его лице, в голосе. «Эгост? Сынок, что с тобой? Ты...»
Не договорила. Лицо его вдруг исказилось гримасой нечеловеческой боли. Он вскрикнул – коротко, хрипло – и резко вскинул руки в ее сторону. Ни вспышек света, ни гула магии она не почувствовала. Только внезапную, глухую тревогу, сжимавшую горло, и... странное тепло, разлившееся по всему телу, будто выпила горячего чаю у печки. «Эгост!» – крикнула она, шагнув к нему, но он отстранился.
Потом он схватил со стола нож для хлеба. Обычный, кухонный. «Не бойся, мама, – прошептал он, и в его глазах мелькнуло что-то дикое, одержимое. – Совсем не больно. Смотри». Он быстрым, точным движением провел лезвием по ее предплечью. Иллирия вскрикнула от неожиданности и боли – порез был неглубокий, но кровь выступила ало.
И случилось чудо. Не магическое зрелище, а тихое, пугающее. Кровь будто втянулась обратно. Края пореза стремительно сомкнулись. Через миг на предплечье осталась лишь тонкая розовая полоска новой кожи, будто порез был неделю назад. В обычной жизни на такое затягивание ушли бы минуты, если не часы.
«Видишь, мама? – голос Эгоста звучал торжествующе и безумно. – Твой организм теперь... он регенерирует любое поражение. Сам! Вылечит любую болезнь. Ты... ты будешь жить вечно!» Он улыбнулся, но улыбка была страшной, не его.
Второй раз он вбежал. Нет, это было не бегом. Он парил в дверном проеме, в нескольких сантиметрах от пола, стремительный и невесомый, как призрак. И он... изменился. Черты лица заострились, кости выступили резче под кожей, казалось, он стал выше и одновременно тоньше, будто его тело прошло через какое-то жуткое, мгновенное обновление. Глаза метали искры паники и ярости.
«Проклятый Лихт! – выкрикнул он, голос дребезжал, как натянутая струна. – Все! Да-да, тот самый, маг Земли, главный! Все узнал!» Он влетел в комнату, не касаясь пола. «Сил... сил ему противостоять нет! Он... он договорился с ними! Со Светозарными! Из Откровений! Духи Света, помощники богов...» Он задыхался, судорожно хватая со стола древний, потрепанный манускрипт, страницы которого светились мерцающим, нездешним светом. «Надо... надо найти защиту...»
Он упал в кресло, лихорадочно начал листать хрупкие страницы, бормоча заклинания на незнакомом языке. Иллирия стояла посреди комнаты, окаменев от ужаса, не понимая, что происходит, но чувствуя ледяную волну неминуемой беды.
Неожиданно... Не было грохота, не было взрыва. Просто... крыша их маленького домика исчезла. Словно ее стерли ластиком. Над ними открылось ночное небо столицы, но его затмили две ослепительные фигуры. Они были слеплены из одного лишь света – чистого, невыносимо яркого, холодного. У них не было лиц, лишь очертания человекоподобных форм, излучающих бездушное, всевидящее сияние. Они парили высоко, внимательно глядя вниз – на Эгоста, скрючившегося над манускриптом, и на Иллирию, застывшую в центре комнаты.
Раздался звук – не гром, не вой. Резкий, пронзительный, свист, режущий слух и душу. Один из лучей света – тонкий, как игла, невероятно яркий – метнулся вниз. Он ударил Эгоста прямо в грудь.
Страшный, нечеловеческий крик сына – полный агонии, ужаса и протеста – разорвал ночь. И... исчез. Вместе со светящимся лучом. В кресле, где только что сидел ее сын, не осталось ничего. Ни пепла, ни одежды. Ничего. Только запах озона да ослепляющее послесвечение на сетчатке.
Иллирия стояла под открытым небом, в центре своего разрушенного дома, глядя на пустое кресло. Тепло от подарка сына все еще пульсировало где-то внутри, под кожей. Вечное тепло. Вечная жизнь. Вечная пустота. Ее маленькая сказка, ее сын, ее мир – все было поглощено этим безжалостным, слепящим светом.