Жаловаться на жизнь супруги не хотели. Так уж вышло, что Иллирия и Аргост осели на восточных землях, под самым крылом кафедры Земли Ордена Могучих Магов. Формально – управляющий был, налоги собирал, ополчение в случае чего созывал. Но времена стояли тихие, налоги – терпимые, а ополчение больше в списках числилось, чем в деле. Не то что на Юге. Там, поговаривали, и кочевники то и дело шалили, и ополчение по тревоге поднимали чаще, и налоги драли так, что жители только ахали. Хоть и считалось – тоже земля Ордена, но чувствовалось, что власть там у тех самых управляющих. А кто они такие? Еще с допотопных времен – рабовладельцы. Иллирия знала не понаслышке: сама-то из вольноотпущенников происходила. Потом пришел Орден, кафедра Огня показала особо несговорчивым рабовладельцам, где раки зимуют – в прямом смысле, огнем выжигая непокорных. Рабство отменили. Вот только бывшие хозяева жизни ловко перекрасились в управляющих территориями, пристроились к магам. И на Юге, слышала Иллирия, вовсю пользовались своим положением: и налоги себе в карман гребут, и право первой ночи, будто в темные века, практикуют. Гадость одна.
А тут, на Востоке, под сенью кафедры Земли, где маги стихийные, могучие да, как выяснилось, с головой, жилось иначе. Налоги знали какие брать – по силам и справедливо. В неурожай не бросали на произвол судьбы – помощь шла, и для магов это было делом принципа. Земля-кормилица под их присмотром будто добрее становилась.
Помнила Иллирия, как пришел новый главный кафедры – Лихт. Молодой, глаза острые, смотрел на поля не как барин, а как ученый. И вынес он приговор, от которого мужики чуть скиснуть не успели: треть всех пахотных земель вывести из-под зерна, засеять клевером! Тихий ропот пополз по деревням. Кто ж добровольно урожай свой урежет? Хоть и отменил Лихт тех осточертевших всем «наказующих» – мелких магишков, что только и делали, что искали повод кого-нибудь морозом пришпандорить или корнями опутать за малейшую провинность. Но землю-то отнимают! Люди ворчали исподтишка, открыто высказаться боялись – все же маг, да главный.
А Лихт, узнав о ропоте (а как он узнал – для всех загадка, земля, что ли, ему шептала?), не грозить стал, а считать. Чуть ли не до зернышка высчитал каждому хозяину, сколько тот недополучит из-за его проклятого клевера, и компенсацию выдал. Натурой, зерном. Честно. Народ приумолк, но недоверие в глазах осталось.
Два года цвели клеверные поля, гудели шмели. А на третий, по указу Лихта, ту самую отдыхавшую под клевером треть земли вспахали да засеяли пшеницей. И случилось чудо. Земля, что два года набиралась сил под зеленым покровом, отдала урожай такой, что старики крестились, а молодые только ахали – в два, а то и в три раза больше обычного! Излишек зерна был таким, что люди сами, без приказа, понесли назад в закрома кафедры то самое зерно, что им когда-то выдал Лихт в компенсацию. Стыдно стало перед его прозорливостью. Не жизнь, а правда – маленькая сказка.
И уж точно не та жизнь, где какой-нибудь управляющий мог безнаказанно творить произвол. Помнила Иллирия случай с юношей Амесом, из соседней деревушки. Обвинили его в страшном – будто силой взял девушку Киру (или Кайру, точно не помнилось имя). Прискакали стражники, скрутили парня, заперли в пустующей избенке на отшибе. Мать Амеса, узнав, в слезы, собралась уже в крепость кафедры идти, правды искать. Да не успела. Маги сами приехали. Не в каретах, не с шумом – пришли тихо, двое. Подошли к тому месту, о котором шептались, где все якобы случилось. Приложили ладони к земле. И сидели так, недвижно, часа два. Народ издали столпился, не дыша.
А потом объявили: связи были, да по согласию. Кира оклеветала Амеса. Теперь она сама сортиры в крепости кафедры Земли мыть должна. Десять лет. Восемь, небось, уже отмыла. Справедливость восторжествовала быстро и неотвратимо, как удар лопаты о камень. Без магии судейской волокиты, без кривых толкований закона. Маги землю спросили – земля им правду сказала.
Иллирия смотрела на спокойные лица соседей, на полные амбары, на играющих детей, которым не грозила участь раба или жертвы произвола. Да, налоги платить надо, да, работа тяжелая. Но жили они под надежной защитой, по справедливым законам, где сила магии служила не устрашению, а порядку и урожаю. Где главный маг больше думал о плодородии почвы, чем о своем кармане. Где правду можно было найти, просто прикоснувшись к земле.
«Ну чем не сказка?» – подумала Иллирия, отрываясь от воспоминаний. Может, и записать когда-нибудь стоит все эти истории? Для детей. Чтобы знали, в каком удивительном краю им повезло родиться. Книгу Иллирии...
...«Ну чем не сказка?» – подумала Иллирия, отрываясь от воспоминаний. Может, и записать когда-нибудь стоит все эти истории? Для детей. Чтобы знали, в каком удивительном краю им повезло родиться. Книгу Иллирии...
Но даже в самой доброй сказке бывают тени. И самой долгой для Иллирии тенью стали семь лет пустой колыбели. Семь долгих лет она не могла понести дитя. Страх, холодный и липкий, сжимал сердце: а не уйдет ли Аргост? Кто станет терпеть бесплодную жену, когда вокруг столько здоровых девок? Ведь все знали – дело в ней, Иллирии. Помнила она, как Аргост, краснея и спотыкаясь, признался в молодости: была у него интрижка с девкой из дальнего хутора. Чудом тогда не женили – девчонка родила мертвого, да и родня не настаивала. Сам факт той истории был доказательством: Аргост-то плоден.
Но Аргост... Он не ушел. Не стал попрекать. Только крепче обнял как-то вечером, когда она снова зашлась в беззвучных рыданиях от безысходности: «Ты мне дороже ста сыновей, Иллирия. Будь что будет». Любовь его была тихой, как шум леса за окном, но такой же нерушимой. Она грела сильнее любого кафедрального очага.
А потом – словно сама земля под кафедрой Земли сжалилась. Через семь лет! Видано ли дело? Не гадость какая, а чудо! Иллирия понесла. И не девочку, а мальчонку – будущего наследника отцовского краснодеревщицкого дела! Аргост словно сбросил десять лет. Засиял, засуетился, ладил колыску из самого светлого ясеня. И назвали мальца Эгостом – крепко, по-отцовски.
Даже сам Лихт как-то заглянул в столярню к Аргосту – стол да стулья заказал. Единственное, где поправил мага – в выборе дерева. Настоял на дубе. «Крепче, – сказал, – под стать земле». Вышли стулья и стол тяжеленные, богатые. И платил Лихт, как маг: за работу щедро отсыпал два золотых, да еще сверху потраченного на материал – целый золотой! Богатство неслыханное. На эти деньги, даже с малышом на руках, можно было два года жить безбедно. Но Аргост разве мог сидеть без дела? Стружка в крови, запах древесины – его стихия.
Хотела Иллирия корову завести, хозяйство расширить. Но Аргост был непреклонен: «Родишь, выкормишь Эгоста здоровым – вот тогда и за коровой ходить будешь. Пока – никаких трудов тяжких!» В столярку и близко не пускал: «Мелкая стружка, Иллирия, норовит куда не надо попасть. Вредно!» За водой – не ходи, дров принести – не смей, даже по деревне без нужды не шатайся. Лежи, королева, вынашивай! Тяжело было привыкнуть к такой неге, но выносила она легко. И родила – быстро, словно земля сама помогла вытолкнуть дитя в мир. Повитуха на руки приняла крепенького бутуза: «Здоровяк, Иллирия! Настоящий дубок!»
И закрутилась новая жизнь. Аргост помолодел, песни за работой запел. Эгост рос, как все дети: сопли, ветрянка, детские болячки – не обошли стороной, но не привязывались надолго. Крепкий был паренек, землей, что ли, пропитанный.
Так и текли дни, наполненные стуком топора в столярне, смехом сына и запахом свежего хлеба. Пока однажды, когда Эгосту стукнуло девять, не загрохотали колеса по деревенской ухабистой улице. Не телега – карета. Богатая, темного дерева, с гербами, которых здесь не знали. А кони... Рядом с их деревенскими лошадками эти казались великанами, могучими и гордыми.
Остановилась карета прямо у их калитки. Иллирия, выглянув в окошко, обмерла. Из кареты вышли двое. Не в знакомых плащах магов Земли, а в иных, струящихся, с вышитыми знаками звезд и пламени. Маги. Но не их, здешние.
Они подошли к двери. Иллирия, сердце колотясь, не открыла. Ждала. Ждала, пока не пришел тот, кого знала и кому доверяла – местный маг Земли, что часто мимо их дома проходил. Только когда он кивнул из-за плеч незнакомцев, Иллирия дрожащей рукой отодвинула засов.
Маг Земли обратился к ним с Аргостом, собравшимся в горнице, где пахло деревом и простой едой:
– Так и так, Аргост, Иллирия. Гости эти – с Общей Магической Кафедры Ордена. Приехали по делу. О сыне вашем, Эгосте.
Аргост побледнел, Иллирия невольно сжала Эгоста, притихшего у ее юбки.
– Сын ваш, – продолжил маг Земли, – проявил склонность к магии. Не к нашей, земной, увы. Сила в нем другая зреет. Кафедра Общая желает взять его на обучение. В столицу.
Тишина повисла гулкая. Иллирия, оглушенная, от страха ли, от непонимания, выпалила первое, что пришло в голову:
– А ч... чего ж не на кафедру Земли? Здесь ж, рядом...
Маг Земли взглянул на нее без упрека, но с твердостью:
– Не ко мне, Иллирия. Не к земле душа его лежит. Право ваше есть отказаться. На нашей земле – вам за отказ ничего не будет. Но... – он кивнул на гостей, – маги Общей Кафедры ведают силами важными. Руки, пусть и маленькие, рабочие у них ценят. Компенсируют утерю помощника. И каникулы – четыре раза в год будет Эгост вас навещать. А вы... – маг запнулся, глядя на их простую горницу, на рабочие руки Аргоста, – вы сами сможете к нему ездить, да вот... сомневаюсь, что по карману вам такие поездки.
Слова "не к земле" прозвучали для Иллирии как приговор. Она смотрела на чужих магов в струящихся плащах, на их невозмутимые лица, на роскошную карету за окном, на испуганные глаза Эгоста, и мир ее "маленькой сказки" вдруг дал трещину. Сказка уходила за порог их дома, увозя самое дорогое – сына, в огромный, непонятный и страшный мир магии, к которой он "не к земле" лежал. И слезы, которые она так стойко сдерживала все эти счастливые годы, наконец хлынули, тихие и горькие.