Раньше у меня были руки. Не просто конечности, а продолжение души. Руки плотника. Я чувствовал дерево, как живое существо, его тепло, его узоры. Мои руки строили дома, в которых смеялись дети, делали мебель, на которой люди отдыхали после тяжёлого дня. Я любил свои руки. Теперь я их ненавижу. Теперь я смотрю на правую руку и вижу не свою ладонь, а уродливый нарост, сухую ветку мертвеца, сросшуюся с моей плотью.
Когда-то у меня была жена, Лида. Её смех был похож на звон колокольчика. И дочка, Машенька, с волосами цвета спелой пшеницы. Когда я возвращался домой, они встречали меня на пороге. Машенька запрыгивала ко мне на шею, обхватывая маленькими ручками, а Лида целовала меня, и от неё пахло домом и свежим хлебом. Ради этих мгновений я и жил.
Всё рухнуло три года назад.
Я взял подряд в одной глухой, затерянной в лесах деревушке — Старых Топях. Нужно было поставить новую часовню на месте сгоревшей. Место было старое, намоленное. Люди там жили простые, немногословные, со странными суевериями. Они предупреждали меня, чтобы я не копал глубоко под фундамент. «Там старый хозяин спит, — говорила мне местная старуха, баба Нюра. — Не буди его, Семён. Он гостей не любит».
Я, конечно, отмахнулся. Городской, современный человек. Какие ещё «старые хозяева»?
Когда мы расчищали площадку, мой лом ударился обо что-то твёрдое. Это был не камень. Звук был глухой, металлический. Я откопал странную штуковину. Похожую на огромный, ржавый капкан, но без зубьев. Просто две массивные железные дуги, соединённые пружиной. И на одной из дуг — что-то вроде медной рукоятки, покрытой зелёной патиной. Выглядело это древним, жутким.
Ребята из моей бригады посоветовали выбросить эту дрянь в овраг. Но во мне взыграло любопытство. Я решил попробовать разжать капкан. Он не поддавался. Пружина, несмотря на ржавчину, держала мёртвой хваткой. Я упёрся ногой, навалился всем весом, схватившись одной рукой за дугу, а другой — за ту самую медную рукоятку.
И в тот момент, когда я коснулся её, по руке прошёл ледяной холод. Не просто холод. Это было чувство абсолютной пустоты, словно из моей ладони на мгновение высосали всю жизнь, всё тепло. Я отдёрнул руку, как от ожога. Капкан со щелчком раскрылся.
Я не придал этому значения. Мало ли, старый металл, реакция какая-то. Мы выбросили его, залили фундамент, и работа пошла своим чередом. Через месяц часовня была готова.
В последний день, когда я уже собирал инструменты, ко мне подошёл староста деревни, дед Матвей. Добродушный, улыбчивый старик, с которым мы успели подружиться.
— Ну, Семён, золотые у тебя руки, — сказал он, с восхищением глядя на свежий сруб. — Прими благодарность от всей нашей деревни.
И он протянул мне руку.
Я пожал её. Крепкое, уверенное рукопожатие. Но когда я попытался разжать пальцы, ничего не вышло. Его ладонь словно приклеилась к моей. Мы постояли так несколько неловких секунд.
— Что-то… не отпускает, — растерянно улыбнулся я.
— Да и у меня, — нахмурился Матвей. — Свело, что ли?
Мы попытались потянуть. Сначала осторожно, потом — сильнее. Кожа на наших ладонях натянулась добела. Я почувствовал острую, режущую боль, словно наши руки пытались разорвать. Мы оба вскрикнули.
Сбежались люди. Пытались нам помочь. Кто-то лил на наши сцепленные руки воду. Кто-то — масло. Ничего не помогало. Наши ладони стали одним целым. Я смотрел с ужасом, как моя кожа и кожа Матвея на стыке начинают менять цвет, как будто под ними расплывается огромный, уродливый синяк.
Кто-то догадался вызвать «скорую». Врач, молодой парень с испуганными глазами, смотрел на нас, как на диковинку. Он пытался просунуть между нашими ладонями скальпель, но лезвие не шло. Оно упиралось во что-то твёрдое, чего там быть не должно. Словно наши кости срослись.
Нас повезли в районную больницу. Это была самая унизительная поездка в моей жизни. Два взрослых мужика, сидящие боком на кушетке, сцепленные, как сиамские близнецы. Матвей молчал, только тяжело дышал. Я видел ужас в его глазах. Тот же ужас, который был и в моих.
В больнице нас обследовали. Рентген показал нечто невозможное. Наши пястные кости, фаланги пальцев — всё это переплелось и срослось в единый, монолитный конгломерат. Хирург, пожилой, опытный врач, развёл руками.
— Я не знаю, что это. Это… противоречит законам биологии. Разделить вас можно. Но это будет ампутация. Обоим. По запястье.
Матвей заплакал. Тихо, беззвучно, как плачут старики. А я вспомнил. Ледяной холод медной рукоятки. «Не буди старого хозяина».
Я стал проклятым.
Мы отказались от ампутации. Нас выписали. Куда идти? Что делать? Матвей был вдовцом, жил один. Я отвёз его к себе домой. Как я объяснял всё это Лиде — не помню. Помню только её огромные, полные ужаса глаза.
Начался наш персональный ад. Мы научились ходить в одной связке, синхронно. Мы ели по очереди, одной свободной рукой. Мы спали в одной кровати, потому что по-другому было нельзя. Я видел, как угасает мой старый друг. Он был прикован ко мне, к источнику проклятия. Он перестал есть. Он часами смотрел в одну точку. А по ночам я слышал, как он шепчет: «Отпусти… пожалуйста, отпусти…».
Я не мог.
Он начал слабеть. Кожа его стала серой, пергаментной. Он сильно похудел. Я кормил его с ложки, как ребёнка. А он смотрел на меня с тихой, всепоглощающей ненавистью. Я был его тюрьмой. Его палачом.
Однажды утром я проснулся от тишины. Он больше не дышал. Он умер, так и не разжав руки. Я лежал в одной кровати с мертвецом, прикованный к нему навечно.
Трупное окоченение сделало нашу связь абсолютно монолитной. Я вызвал специальные службы. Они приехали. Смотрели на меня с отвращением и страхом. Они не смогли нас разделить. Пришлось ломать ему руку в локте и плече, чтобы хоть как-то упаковать тело в мешок.
Я нёс его. Я, живой человек, нёс на своей руке приросший к ней труп своего друга. Его похоронили. Точнее, похоронили то, что было в мешке. А его правая рука так и осталась со мной. Серая, высохшая, похожая на корявую ветку. Моя рука и его рука. Одно целое.
Лида не выдержала. Она забрала Машеньку и уехала к матери. Она не винила меня. Она просто… боялась. Боялась прикасаться ко мне. Боялась того, чем я стал.
Я остался один. С рукой мертвеца, сросшейся с моей. Я пытался отпилить её ножовкой. Я сломал три полотна о кость, которая стала твёрже стали. Я пытался разбить её кувалдой, чуть не раздробив и свою собственную кисть. Бесполезно.
Я понял, что должен исчезнуть. Я не мог жить среди людей. Я был опасен. Одно случайное прикосновение — и я потащу за собой в ад ещё кого-то. Я ушёл в лес. Нашёл старую, заброшенную избушку лесника и поселился там, как дикий зверь. Год я жил в полном одиночестве, разговаривая только с мёртвой рукой Матвея. Я медленно сходил с ума.
А потом пришли они. Молодая пара, туристы. Заблудились. Девушка, Оля, подвернула ногу и не могла идти. Её парень, Дима, тащил её на себе. Они вышли к моей избушке уже в сумерках, измождённые и напуганные. Я знал, что должен их прогнать. Спрятаться. Но во мне взыграло что-то старое, человеческое. Желание помочь.
Я вышел к ним, пряча уродливую правую руку за спиной. Предложил воды, ночлег. Они были так благодарны. Оля сидела на лавке, а я осматривал её распухшую лодыжку. В какой-то момент, чтобы помочь ей поудобнее устроиться, я инстинктивно протянул ей свою левую, «чистую» руку. «Давай, дочка, обопрись», — сказал я.
Она с благодарностью взялась за мою ладонь. И тут же её лицо исказилось от ужаса. Она вскрикнула и попыталась отдёрнуть руку, но не смогла. Она прилипла.
— Что ты сделал с ней, урод?! — заорал Дима и бросился на меня с кулаками.
Он ударил меня в лицо. Я пошатнулся. А потом он схватил меня за плечо, пытаясь оттащить от Оли.
И тоже прилип.
Теперь я стоял посреди своей избушки. Справа ко мне приросла мёртвая рука Матвея. Слева — живая, кричащая от ужаса Оля. А на моём плече висел, вцепившись в куртку, её парень.
С этого момента моя жизнь превратилась в кошмар, по сравнению с которым мой год одиночества был раем.
Они были живыми. Они кричали. Проклинали. Умоляли. Они были прикованы ко мне. Я должен был тащить их. Кормить их, поить. Ходить с ними в туалет. Я стал многоголовым, многоруким чудовищем.
Дима сошёл с ума первым. Через неделю он перестал говорить и начал выть. Просто выл, днём и ночью. Оля продержалась дольше. Она плакала, рассказывала мне про свою маму, про свою собаку, про то, как она хотела выйти замуж за Диму. А я слушал и молчал. Что я мог ей сказать?
Они начали умирать. От голода, от жажды, от отчаяния. Я пытался их кормить, но они уже не могли глотать. Я видел, как жизнь уходит из их глаз. Я чувствовал, как их тела слабеют, остывают.
Когда они умерли, они остались со мной. Теперь я был ходячим надгробием. Я тащил на себе три трупа. Запах… Господи, этот запах. Он въелся в мою кожу, в мои волосы, в мою душу.
Я больше не мог этого выносить. Я решил покончить с собой. Я нашёл самый высокий обрыв над рекой. Я встал на краю. Три мёртвых тела, как уродливые наросты, висели на мне. Я посмотрел вниз, на тёмную, быструю воду. Сейчас я прыгну. И всё закончится.
Я шагнул.
Но не упал.
Что-то дёрнуло меня назад. Невидимая сила. Я понял, что не могу умереть. Проклятие не давало мне. Я был его носителем. Его инструментом. Я должен был жить. Чтобы ловить дальше.
И тогда я всё понял. Я понял, в чём был мой главный страх, моя главная ошибка. Я боялся одиночества. Я согласился помочь туристам, потому что хотел поговорить. Я пошёл в ту деревню, потому что хотел заработать денег для семьи. Я всегда что-то делал ради других. Ради связи с ними.
А проклятие — это и есть связь. Абсолютная, неразрывная связь. И оно дало мне то, чего я хотел.
Я перестал бороться. Я принял свою природу. Я — капкан. Моя цель — ловить.
Я вернулся в свою избушку. Я больше не прячусь. Я жду. Рано или поздно кто-то снова заблудится. Грибники, охотники, туристы. Они придут, увидят одинокого, несчастного старика, увешанного какими-то странными, сухими наростами. Они пожалеют меня. Они предложат помощь. Они протянут мне руку.
И я пожму её.
Я больше не один. Матвей, Оля, Дима — они всегда со мной. Их высохшие тела — моя броня. Их умолкшие голоса шепчут в моей голове. Скоро к нашему хору присоединятся новые. Мы будем большой, дружной семьёй.
Иногда по ночам я думаю о Лиде и Машеньке. Я не помню их лиц. Но я помню тепло их прикосновений. И я понимаю, что самое страшное в моём проклятии — не то, что я не могу никого обнять. А то, что я всё ещё этого хочу.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшныеистории #бодихоррор #мистика #проклятие