Тишину нашего дома разорвал звук хлопнувшей входной двери. Не просто хлопнувшей – она врезалась в косяк с таким грохотом, что с полки в прихожей звонко упала фарфоровая статуэтка, пережившая даже переезд. У меня замерло сердце. Я узнала эти шаги – тяжелые, сбивчивые, яростные. Игорь.
Он влетел в гостиную, как ураган, с лицом, перекошенным от нечеловеческой ярости. Его дорогой деловой костюм был смят, а глаза, обычно такие холодные и сосредоточенные, пылали чистым, ничем не разбавленным гневом. От него пахло морозным воздухом и дорогим кофе, который он, видимо, пил всего минуту назад, прежде чем его мир перевернулся.
Он не просто смотрел на меня. Он прожигал меня взглядом.
— Ты идиотка? Зачем мои карты заблокировала?
Его голос не был криком. Это был низкий, хриплый, шипящий звук, полный такого нескрываемого презрения, что по моей коже побежали мурашки. Я сидела на диване, сжимая в ледяных пальцах телефон, и не могла пошевелиться. Казалось, весь воздух из комнаты выкачали, и нечем дышать.
— Я стою у кассы, с важнейшим клиентом! Решаю вопрос на полмиллиона! Достаю кошелек, а меня… меня выставляют на посмешище! Карта заблокирована! И вторая! И корпоративная! Система говорит – обратитесь к держателю карты! – он говорил сквозь зубы, с силой выбрасывая каждое слово. – Я звонил в банк. Мне сказали – операция инициирована владельцем счета. Владельцем счета, Маша! Это ты! Ты!
Он сделал шаг ко мне, и я невольно отпрянула вглубь дивана. Но не от страха перед ним. Нет. От страха перед той бездной, что внезапно разверзлась между нами за какие-то считанные часы.
— Ты хоть представляешь, как я выглядел? Идиот, которого жена поставила на счетчик! Мне пришлось одалживать на кофе у своего же стажера! Ты слышишь?
Я слышала. Каждое слово било прямо в сердце, как молоток. Но я не могла ответить. Во рту пересохло. Мой взгляд упал на экран моего телефона, все еще темный. Всего одно смс. Одно единственное смс, пришедшее утром, перевернуло все с ног на голову. От которого у меня застыла кровь в жилах и сжалось все внутри.
Я смотрела на его искаженное лицо, на его гнев, такой понятный и такой чужой, и думала только об одном: он кричит не на меня. Он кричит на ту женщину, которая утром, дрожащей рукой, в панике блокировала все его счета. А та женщина – это была я. И у меня была причина. Причина, которая сейчас казалась зыбким миражом перед его настоящей, осязаемой яростью.
Он ждал ответа. Ждал оправданий, слез, чего угодно. Но получил лишь мое молчание и огромные глаза, полные непонятного ему ужаса.
Сжав кулаки, он с силой выдохнул, развернулся и грубо хлопнул дверью в спальню. Звук этого хлопка эхом отозвался в тишине нашей большой, красивой, вдруг ставшей абсолютно чужой гостиной. Скандал начался. Но для меня он был лишь эхом. Эхом того взрыва, что грохнул в моей душе несколькими часами ранее.
Тишина, наступившая после хлопка двери, была оглушительной. Я сидела на диване, все так же сжимая телефон, и прислушивалась к каждому звуку из-за двери спальни. Но там была мертвая тишина. Он просто лег, отвернувшись к стене, или стоял, сжимая кулаки, как и я? Мои пальцы сами собой разблокировали экран. Я снова и снова перечитывала то самое смс. Одно-единственное сообщение от банка, которое все и началось.
«Списание: 50 000,00 RUB. Баланс: …»
Пятьдесят тысяч. С нашего общего счета. Не с его личной карты, с которой он мог тратить на что угодно, а именно с общего. Того самого, что был фундаментом, краеугольным камнем нашего общего мира. Мы его так и называли — «фундамент». На него приходила зарплата, мы откладывали на отпуск, на непредвиденные расходы, на мечты.
Я открыла приложение банка. Да, операция была подтверждена. Вчера, вечером. Подтверждена с устройства «Igor’s iPhone». Не взлом, не мошенники. Он. Своей рукой.
Я десять лет строила наше общее гнездо. Кладка за кладкой. Доверие, общий бюджет, планы на будущее. А разрушить его хватило одной секунды, одного этого смс.
Почему он ничего не сказал? Мы всегда советовались. Даже когда он захотел купить дико дорогой велосипед, мы неделю обсуждали, искали варианты, и в итоге я сама настояла, потому что видел, как он этого хочет. А тут — пятьдесят тысяч. Молча. Ночью.
В голову полезли уродливые, липкие мысли. Любовница. Подарок. Или долги? Азартные игры? Он стал поздно задерживаться на работе. Или это была не работа? Может, он втянулся во что-то ужасное и боялся мне сказать? От одной этой мысли стало физически плохо, затошнило.
Инстинкт самосохранения сработал быстрее разума. Я действовала на автомате, как раненая зверюга, пытающаяся защитить свое логово. Я открыла в приложении раздел «Карты», нашла его — «Карта Игоря к счету №…» — и дрожащим пальцем ткнула «Заблокировать». Потом корпоративную. Потом его кредитку. Каждый щелчок по экрану отдавался в висках глухим стуком. Я отрезала ему кислород. Я превратилась в ту самую контролирующую истеричку, какой всегда боялась стать. Но я не могла иначе. Пока я не пойму, что происходит, я должна была остановить кровотечение. Остановить его любым способом.
Я сидела и смотрела на экран, где у каждой его карты теперь красовалась зловещая надпись «Заблокирована». И чувствовала себя не защитницей семьи, а предателем. Таким же, каким, возможно, был он.
А потом раздался тот самый хлопок двери. И его голос, полный ненависти.
— Ты идиотка?
Он стоял сейчас за той дверью и думал то же самое. А я сидела сюда и понимала, что мой поступок — это крик о помощи, который он услышал как объявление войны. И теперь между нами пролегла не просто тишина. Она была густой и тягучей, как смола. И мы оба медленно тонули в ней, не в силах сделать первый шаг, потому что этот шаг мог оказаться над пропастью.
Дверь в спальню открылась бесшумно. Я даже не услышала щелчка ручки — просто почувствовала, как изменилось давление в комнате, и подняла голову. Игорь стоял на пороге. Его ярость куда-то ушла, испарилась, оставив после себя лишь ледяную, пугающую пустоту на лице. Он выглядел изможденным и постаревшим на десять лет за эти полчаса.
Он медленно прошел через гостиную, сел в кресло напротив меня, положив руки на колени. Его пальцы были сцеплены. Он смотрел не на меня, а куда-то в пространство между нами.
— Ну? — его голос был тихим и хриплым, почти шепотом, но он резал слух острее любого крика. — Объяснись. Я жду.
Мое собственное молчание, моя оцепеневшая поза вдруг показались мне глупыми и театральными. Я разжала пальцы, положила телефон на диван. Голос звучал чужим и надтреснутым.
— Пятьдесят тысяч. Вчера вечером. С общего счета. — я сделала паузу, ожидая хоть какой-то реакции. Ничего. Он продолжал смотреть в одну точку. — Почему ты ничего не сказал?
Он медленно перевел на меня взгляд. В его глазах не было ни сожаления, ни вины. Лишь усталое, холодное недоумение.
— То есть ты, не разобравшись, не позвонив, не спросив, взяла и... отключила меня от денег? Как мальчишку-школьника? Как алкоголика, который просадит всю зарплату? — он покачал головой, и в его жесте было больше презрения, чем в его предыдущей ярости. — Ты мне не доверяешь? После десяти лет? После всего, что мы прошли?
В его тоне было что-то такое, что задело меня за живое. Он говорил так, будто это было какое-то немыслимое, ничем не спровоцированное предательство с моей стороны. Мой собственный страх и обида вдруг прорвались наружу.
— А ты? — мой голос дрогнул, но я не отвела взгляда. — Ты доверяешь мне? Если можешь молча снять такую сумму! Куда, Игорь? На что? На кого? Мы же договаривались! Всегда!
— Не смей меня в этом упрекать! — его ледяной тон дал трещину, сквозь которую прорвался старый, застарелый гнев. — Я пашу как лошадь! Я обеспечиваю нас! Я ночами не сплю, чтобы у нас был этот самый «общий счет»! Чтобы у тебя была возможность сидеть дома и... и блокировать мне карты!
Это было ниже пояса. Глубоко ниже. Я чувствовала, как краснею от обиды.
— Сидеть дома? Я веду дом, твоих детей, твой быт! Это что, теперь моя работа, за которую ты платишь? И за которую можешь в любой момент лишить меня «зарплаты»?
— Не выдергивай слова из контекста! — он резко встал, снова начал ходить по комнате, но теперь его движения были не яростными, а резкими и отрывистыми. — Речь не об этом! Речь о том, что ты поступила как последняя... — он запнулся, сжал кулаки, не в силах подобрать слово, которое не перешло бы уже ту грань, за которую нельзя было заходить никогда.
Мы кричали не друг на друга. Мы кричали на призраков нашего прошлого, которые вдруг материализовались в нашей гостиной. Его страх быть униженным, поставленным в зависимое положение. Мой страх быть обманутой, оставленной наедине с проблемами.
— Я просто хотела понять... — голос мой снова сорвался на шепот. — Я испугалась.
Он остановился напротив меня, и вдруг его лицо исказилось не гневом, а какой-то горькой, болезненной гримасой.
— Испугалась. Да. Это ты умеешь. Бояться. Искать подвох. Видеть во всем угрозу нашему «гнездышку». — он произнес это слово с такой ядовитой иронией, что мне стало физически больно. — А верить? Доверять? Это, видимо, не про нас.
Он повернулся и снова направился в спальню. На этот раз он не хлопнул дверью. Он закрыл ее тихо, почти бережно. И этот тихий, аккуратный щелчок прозвучал громче любого хлопка. Он звучал как щелчок захлопнувшейся защелки.
Щелчок замка отрезал меня от него. Я осталась одна в тишине гостиной, и только теперь до меня стал доходить весь ужас произошедшего. Мы не просто поссорились. Мы бросили друг в друга слова, которые уже нельзя было забрать назад. «Сидеть дома». «Не доверяешь». Это были не просто упреки. Это были кинжалы, наточенные годами молчаливого непонимания, и каждый удар попадал точно в цель.
Я обняла себя за плечи, пытаясь согреться. В доме было тепло, но внутри меня был ледяной холод. Я смотрела на дверь в спальню и видела не просто дверь. Я видела пропасть.
И в тишине этой пропасти начали оживать призраки. Не те, на которых мы кричали минуту назад, а настоящие, из давно забытого прошлого.
Его призраки.
Я вдруг с жуткой ясностью вспомнила рассказ, который он поведал мне однажды, после третьего свидания, когда мы уже поняли, что это — надолго. Он говорил скупо, без эмоций, глотая самые горькие подробности.
Мальчик. Лето. Жара. Он стоит в очереди в продуктовом магазине с пустыми бутылками из-под пива. Сдает их, чтобы купить хлеб и пачку дешевых макарон. За спиной у него кто-то что-то говорит, и он слышит сквозь гул собственной крови: «Смотри-ка, Игорек-то уже за бутылками родительскими бегает. Яблочко от яблоньки...» Он не оборачивается. Он знает, что его отец, как всегда, пропил всю зарплату в первые же дни. Унижение и страх нищеты впились в его душу крючьями. Для него деньги — это не роскошь. Это броня. Это единственный способ никогда больше не слышать этот шепот за спиной и не чувствовать на себе жалостливые взгляды продавщиц. И сегодня я, своим поступком, сорвала с него эту броню и выставила на посмешище перед коллегами. Я стала тем самым шепотом за спиной.
Мои призраки.
А потом пришли мои. Совсем другие, но от этого не менее страшные.
Я снова стала девочкой, которая подслушивает у двери спальни родителей. Громкие, шипящие шепотом ссоры. Слова «долги», «проценты», «как мы будем жить?». Моя мать, тайком берущая в долг у соседок, у подруг, чтобы заткнуть очередную финансовую дыру, которую отец предпочитал не замечать. И ее глаза — полные страха и стыда. А потом — громкий скандал, когда все вскрылось. И папино лицо, бледное от обиды и предательства: «Как ты могла скрывать? Мы же семья!» Для меня, ребенка, тогда рухнул мир. Потому что выяснилось, что самые страшные секреты — не про измены, а про деньги. Финансовые секреты — это мины замедленного действия, заложенные под фундамент семьи. И когда они взрываются, разрушается все.
Мы дали друг другу клятву. Никаких долгов. Никаких секретов. Никаких неожиданных списаний. Это был наш нерушимый кодекс, наш способ выжить, оградившись от призраков нашего детства. И сегодня кто-то этот кодекс нарушил.
Сначала он. Молчаливым списанием. Потом я.Панической блокировкой.
Мы так боялись повторить судьбу наших родителей, что в итоге сыграли их роли в нашем личном театре абсурда. Он — в роли своего отца, вызвавшего финансовый хаос (в моих глазах). Я — в роли своей матери, панически пытающейся его скрыть и контролировать (в его глазах).
Я медленно поднялась с дивана и подошла к окну. На улице уже стемнело, зажглись фонари. Где-то там была его машина, на которой он примчался сюда, полный ярости. Где-то там был тот самый магазин, где его унизили. Где-то там был дом моего детства, в котором перестали разговаривать друг с другом.
Мы кричали не о деньгах. Мы кричали о старых, никогда не заживавших ранах. И теперь тишина в доме была густой от боли двух детей, которые когда-то дали клятву защищать друг друга от этого мира, а теперь сами стали друг для источником самой сильной боли.
Тишина становилась невыносимой. Она давила на виски, заставляя сердце биться неровно и тревожно. Мне нужно было движение, какое-то дело, чтобы не сойти с ума от этой пронзительной, обвиняющей тишины из-за спальни. Я решила убрать в прихожей. Хоть что-то, хоть какое-то подобие порядка в этом мире, который рухнул за один день.
Я подняла его пиджак, все еще пахнущий морозом и его парфюмом. Он висел на вешалке криво, скомканный, будто его сбросили в порыве ярости. Мне стало до слез жаль эту дорогую вещь, этот символ его статуса и уверенности, так бесцеремонно брошенный на произвол судьбы. Я аккуратно повесила его на плечики, стараясь разгладить складки на спине. Провела ладонью по мягкой шерсти.
И тогда из внутреннего кармана что-то выпало. Не смятая купюра, не визитка. Плотный, сложенный в несколько раз листок бумаги. Я машинально подняла его, собираясь положить обратно, и уже почти сделала это, но мой взгляд упал на логотип в углу. Незнакомый. И цифры, напечатанные жирным шрифтом.
Я медленно развернула бумагу. Это был не банковский чек. Это был квиток из ломбарда. «Залог: ювелирное изделие. Сумма займа: 50 000 рублей».
У меня подкосились ноги. Я прислонилась лбом к прохладной стенке в прихожей, пытаясь осмыслить увиденное. Ломбард. Не банковский перевод на сомнительный номер, не оплата в дорогом бутике. Ломбард.
Сначала накатила новая, свежая волна паники, еще более черной и липкой. Значит, все гораздо хуже, чем я думала. Долги. Кредиты. Он залез в такую яму, что ему пришлось нести что-то в ломбард. Его часы? Дорогие, но он их не носил в последнее время? Нет, они лежали на тумбочке. Может, он что-то стащил с работы? Эта мысль заставила меня физически сглотнуть комок тошноты. Нет, только не это. Игорь — педант, честность для него не пустой звук, это его стержень.
Я еще раз посмотрела на квиток. «Ювелирное изделие». Сердце зашлось еще большей болью. Неужели все-таки… другая? Он заложил подарок для другой? Но зачем тогда закладывать, а не покупать? Не сходилось. Ничего не сходилось.
Блокировка карт была ошибкой. Истерикой, паникой, глупостью. Но эта бумажка из ломбарда… она была страшнее любой смс от банка. Она была материальным доказательством какой-то тайны, гораздо более мрачной и непонятной, чем просто тайная трата. Это была не импульсивная покупка. Это был продуманный, отчаянный шаг. Шаг человека, загнанного в угол.
Я стояла, прижимая к груди этот злополучный квиток, и смотрела на дверь в спальню. Теперь за ней сидел не просто разгневанный муж. За ней сидел человек с секретом. Секретом, который пахнет старым золотом и отчаянием.
Мне нужно было знать правду. Любую. Даже самую ужасную. Я не могла больше оставаться в этой тишине, полной домыслов и призраков. Я сделала глубокий вдох, расправила плечи и медленно пошла к двери. Моя рука сама потянулась к ручке, но я остановилась. Я не могла просто вломиться. Вместо этого я постучала. Сначала тихо, почти неслышно, потом чуть громче.
— Игорь? — мой голос прозвучал хрипло и неуверенно. — Нам нужно поговорить. Пожалуйста. Я… я кое-что нашла.
За дверью наступила мертвая тишина. Казалось, даже воздух перестал двигаться, застыв в ожидании. Потом я услышала тяжелые, медленные шаги. Дверь открылась не сразу. Сначала щелкнул замок, потом она отъехала ровно настолько, чтобы в проеме возникла его тень. Он стоял, не приглашая войти, его лицо было скрыто в полумраке комнаты.
— Что ты там еще нашла? — его голос был плоским, усталым, безразличным. Казалось, после нашей ссоры в нем не осталось никаких эмоций.
Я не стала ничего говорить. Я просто молча протянула ему сложенный квиток из ломбарда. Он взял его, не глядя, пальцы едва коснулись моих. Потом отошел к торшеру у кровати, щелкнул выключателем. Мягкий свет упал на бумагу, а затем на его лицо.
Я увидела, как меняется его выражение. Сначала недоумение, потом мгновенная вспышка паники, и наконец — странное, почти болезненное облегчение. Все маски — гнева, обиды, холодности — разом слетели с него. Он медленно опустился на край кровати, не выпуская из рук злополучного квитка, и провел ладонью по лицу.
— Где нашел? — спросил он уже совсем другим тоном — сдавленным, но без прежней ненависти.
— В кармане пиджака.
Он кивнул, словно что-то подтвердил для себя, и долго молча смотрел на свои руки.
— Я не изменял тебе, Маша, — он сказал это тихо, но так твердо, что в это невозможно было не поверить. — И не играл в казино. И не ворую на работе.
— Тогда что? — мой голос сорвался на шепот. — Почему ломбард? Что ты заложил?
Он глубоко вздохнул, поднял на меня глаза. В них теперь была только усталость и какая-то детская растерянность.
— Запонки. Золотые, с гранатом. Те, что отец… — он сглотнул, отвел взгляд. — Те, что от отца остались.
У меня перехватило дыхание. Его запонки. Его самая дорогая, нет — единственная по-настоящему дорогая ему вещь. Память о человеке, которым он боялся стать, но которого, несмотря ни на что, любил. Он хранил их как зеницу ока, почти никогда не надевал.
— Зачем? — выдохнула я, не в силах понять.
— Я хотел купить тебе подарок, — он произнес это просто, без пафоса, словно это было самое очевидное решение в мире. — Те серьги. Те самые, что ты в том бутике месяц назад смотрела и сказала, что они идеально подходят к твоему новому платью. Помнишь?
Я помнила. Я действительно помнила те изумрудные сережки в витрине и свою же фразу, брошенную мимоходом: «Какие красавицы, жаль, что нам не по карману такие игрушки». Я сказала это шутя, даже не думая, что он запомнит.
— Увидел, что предоплата пришла, а до зарплаты еще неделя, — он продолжал все тем же ровным, усталым голосом. — Снимать с общего счета такую сумму без предупреждения… ты бы начала волноваться, спрашивать. А я… я хотел сделать сюрприз. Решил, что заложу запонки, куплю серьги, а через неделю, когда получит деньги, все верну. Никто бы и не узнал.
Он замолчал, снова уставившись в квиток.
— Годовщина? — неуверенно спросила я. — Нашей свадьбы? Но она только через месяц…
Он покачал головой и на его губах появилась кривая, печальная улыбка.
— Нет. Не свадьбы. — он посмотрел на меня, и в его взгляде было столько нежности и боли, что у меня защемило сердце. — Ты же не помнишь. Естественно. А я… я всегда помнил.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Десять лет назад, шестого марта. Кафе «Литературное». Ты сидела у окна с книгой. Я тогда зашел переждать дождь. Увидел тебя… и не смог отвести глаз. Ты читала «Сто лет одиночества». Та книга тогда перевернула всю мою жизнь. А ты… ты выглядела как воплощение всего того уютного, умного, светлого мира, к которому я бессознательно стремился. Я так и не решился к тебе подойти тогда. Но дату запомнил. Навсегда. Каждый год в этот день я дарю тебе цветы. Без повода. Ты же никогда не спрашивала, почему.
Я онемела. Цветы. Раз в год, всегда разные, всегда без причины. Я действительно никогда не задумывалась. Просто радовалась.
— В этом году я захотел подарить тебе не просто цветы, — его голос дрогнул. — Я хотел подарить тебе тот самый день. Тот момент. Вернуть его и сделать правильнее. Подарить то, что мог бы подарить тогда, если бы хватило смелости. Я хотел подарить тебе не серьги. Я хотел подарить тебе тот день, когда ты, сама того не зная, подарила мне целую жизнь.
Он закончил и опустил голову, словно ожидая приговора. В комнате повисла тишина, но теперь она была совсем другой. Густой от боли, стыда, неловкости и той невероятной, абсурдной, жуткой и прекрасной правды, что наконец вышла наружу.
Тишина в комнате была теперь иной. Она не давила, не разъединяла. Она была наполнена чем-то тяжелым и хрупким одновременно, словно после грозы, когда воздух чист, а земля усеяна осколками.
Я смотрела на него, на его ссутулившиеся плечи, на пальцы, все еще сжимающие тот дурацкий квиток, и не находила слов. Во мне не было больше ни злости, ни подозрений. Только щемящая, до тошноты сильная жалость. К нему. К себе. К нам обоим, таким глупым, слепым и по-своему безумно любящим.
— Прости, — прошептала я. Это было все, что я могла сказать.
Он поднял на меня глаза. В них не было упрека. Лишь усталая, бесконечная печаль.
— Это я должен просить прощения. За крик. За слова. Я… я просто так испугался, когда карты не сработали. Мне показалось, что я снова там, в том детстве, где ничего не решаю. Или что ты… что ты меня больше не пускаешь в свою жизнь.
Я медленно подошла и села рядом на кровать. Пружины прогнулись под моим весом. Я осторожно, будто боясь спугнуть, положила руку на его сжатые кулаки.
— Никаких сережек, — сказала я тихо, но очень четко. — Никаких подарков. Ничто в мире не стоит этих запонок. Ничто.
Он кивнул, не в силах говорить. Потом разжал пальцы, и я взяла злосчастный квиток. Бумага была теплой от его руки.
— Поедем? — спросила я. — Сейчас? Выкупим их.
Он снова кивнул. Мы поднялись одновременно, движимые одной мыслью. Нам нужно было вернуть то, что было важно. Не запонки. Не деньги. А частицу его прошлого, которую он был готов отдать ради моего мимолетного желания.
Дорога до ломбарда заняла не больше двадцати минут. Мы ехали молча. Я смотрела на его профиль, освещенный огнями ночного города, и думала о том, как мы, два взрослых человека, оказались заложниками собственных страхов. Мы так боимся катастрофы извне, что сами становимся ее слепыми архитекторами.
Процедура выкупа заняла пять минут. Он молча отсчитал деньги, взял маленький бархатный мешочек и, не глядя, сунул его в карман. Мы вернулись в машину. Только там, при свете салонного плафона, он развязал шнурок и высыпал запонки на ладонь. Они лежали там, тяжелые, холодные, бросая тусклые блики. Он сжал их в кулаке, закрыл глаза и глубоко вздохнул. Казалось, с этим выдохом из него вышла вся накопившаяся за день ярость, обида и страх.
Дома я поставила чайник. Он пошел вешать пиджак в прихожую, на свое место. Ритуал. Попытка вернуть всему привычный порядок.
Мы сидели на кухне с кружками чая. Пар поднимался над ними, растворяясь в тихом воздухе. Мы не извинялись словами. Мы извинялись этим молчанием. Взглядами. Тяжестью наступившего перемирия.
— Я разблокирую карты, — сказала я наконец.
— Не надо, — он покачал головой. — Я сам. Сейчас.
Он достал телефон, несколько раз ткнул в экран, потом положил его на стол.
— Готово.
Все. Инцидент исчерпан. Деньги вернулись на счет. Вещь выкуплена. Но что-то сломалось между нами безвозвратно. Или, наоборот, что-то новое, хрупкое и еще не понятное, родилось в этой ссоре.
Наш самый страшный скандал родился не из измены или жадности. Он родился из молчаливой, искренней, но такой нелепой любви. И я блокировала его карты не потому, что перестала ему доверять. А потому, что слишком сильно боялась эту любовь потерять.
Он допил чай и посмотрел на меня. Не сквозь меня, а на меня.
— Спасибо, — сказал он. — Что поехала со мной.
Я кивнула. Рана еще болела. Но мы больше не истекали кровью. Мы просто сидели и дышали. И этого пока было достаточно.