Говорят, будто собаки становятся похожи на своих хозяев. Это неправда. Мой Айк был куда лучше меня — неизмеримо преданнее, храбрее и честнее. За три года, что мы прожили здесь, на Кордоне, он стал моим единственным по-настоящему верным другом, тем, кто никогда не предаст, не солжёт, не нанесёт удар исподтишка. А люди… Люди умеют ждать. Их обиды не стареют, а зреют, словно выдержанный, смертоносный яд. В полной мере я убедился в этом весной девяносто четвёртого, когда моё давнее прошлое отыскало меня даже здесь, в этой заповедной глуши.
Меня зовут Александр Лунин. В прошлом — геолог, ныне — егерь Печорско-Лычского заповедника. После того как я потерял жену, а наша геологическая партия развалилась, я выбрал себе место, где людей почти нет — кордон «Переправа». Двадцать километров до ближайшего посёлка. Это стратегическая точка: здесь звери переходят реку, а браконьеры пытаются просочиться в заповедные чащи. В тайге грань между жизнью и смертью тоньше волоса. Я понял это в апреле девяносто четвёртого, когда эхо обиды десятилетней давности настигло меня на этом перекате. Выстрел, разорвавший лесную тишину, изменил всё. И цвет снега — тоже. В этих диких местах дружбу измеряют не словами, а кровью — пролитой своей или чужой. Я осознал это, увы, слишком поздно. Двадцать пятое апреля 1994 года выдалось на редкость промозглым. Снег уже почти сошёл, но земля ещё не успела согреться и дышала ледяным холодом.
К вечеру небо затянуло свинцовыми тучами, и воздух наполнился мелкой, колючей изморосью, смешанной с мокрым снегом. Я как раз завершал свой очередной обход южного участка, когда на кордон, разбрасывая грязь из-под колес, въехал Степан Петрович, местный охотник, получивший разрешение на промысел в буферной зоне. С первого взгляда было ясно – с ним случилось нечто из ряда вон выходящее. Он был до крайности взволнован, его обычно спокойное лицо выражало тревогу. Он даже не снял промокшую куртку, с которой стекали капли, и, переступив порог, сразу же принялся взволнованно рассказывать о подозрительных людях с оружием, которых он видел у самой границы заповедника.
Я разложил на столе подробную карту района, и Степан, его грубый палец ткнул в северный отрог, туда, где петляет и теряется в каменных россыпях ручей Илыч. Именно там, на самом стыке, он заметил троих незнакомцев со снегоходом. Мужчины активно разгружали капканы, и по их сосредоточенным, ожесточенным лицам было ясно – они готовятся к браконьерскому рейду в самое сердце заповедных земель. Когда Степан, подбирая слова, описал одного из них – рыжего, со шрамом, будто резкой красной нитью прошившим всю щеку, – меня будто ледяной водой окатило.
В ту же секунду в памяти всплыло имя: Вадим Рыков. Бывший коллега-геолог, с которым у меня произошел жестокий, принципиальный конфликт много лет назад. Тогда я отказался закрывать глаза на откровенную фальсификацию данных о месторождениях и написал рапорт руководству. Степан лишь подтвердил мои самые тяжкие опасения, добавив, что подслушал, как они с презрением обсуждали какого-то «Саньку-праведника», которого здесь не боятся. Эта старая, давно забытая кличка не оставляла никаких сомнений – они пришли сюда не только за волками.
Накормив уставшего Степана горячим ужином и от всей души поблагодарив его за бдительность, я принялся за подготовку. В тишине кордона, под мерный стук дождя по крыше, я стал готовиться к выходу. Проверил каждый патрон, наточенным движением привычно надел просмоленную куртку и взял в руки верный карабин. Его холодная сталь была единственным, что могло дать ответ тем, кто пришел в мой дом со злом.
Уложил в рюкзак всё, что могло понадобиться в ночном рейде. К счастью, снегоход «Буран», недавно побывавший в ремонте, послушно завёлся. Бензина в баке было в обрез, но до северного отрога, он чувствовал, должно было хватить. Айк остро ощущал моё внутреннее напряжение: он метался по кордону, тревожно принюхивался к холодному воздуху и тихо поскуливал. Так он всегда делал перед опасными выходами — казалось, его звериное нутро безошибочно считывало незримые сигналы угрозы. Приласкав пса за загривок, я тихо позвал его на работу. Айк мгновенно преобразился, собравшись и приняв вид предельно собранный и деловой.
Мы выдвинулись в сумерках. Мокрый, тяжёлый снег хлестал по лицу, густо налипая на тёмные ветви деревьев. «Буран» шёл с трудом, с рычанием проваливаясь в раскисшие промоины. Пару раз мотор, захлебнувшись, глох, и мне, сквозь зубы чертыхаясь, приходилось вновь и вновь дёргать за стартер. Айк бежал рядом или же устраивался позади на широких санях, когда путь лежал через открытые, продуваемые всеми ветрами пространства.
До места, указанного Степаном, мы добрались лишь к полуночи. За километр я заглушил мотор, и дальше мы двинулись пешком. Ветер стих, и в лесу воцарилась непривычная, почти звенящая тишина, нарушаемая лишь монотонным хрустом снега под сапогами да тяжёлым, учащённым дыханием собаки. Айк не отходил от меня ни на шаг, чутко улавливая мою тревогу; он весь был собран в тугую пружину, готовый в мгновение ока сорваться с места.
Первые капканы мы обнаружили ещё до подхода к самой стоянке браконьеров. Они были искусно замаскированы, но не для опытного взгляда. Я насчитал шесть штук, расставленных вкривь и вкось вдоль звериной тропы — главного пути местной волчьей стаи. Капканы были промышленного производства, чудовищной мощности, с острыми зубьями на стальных захватах. Подобные запрещены к использованию даже в охотничьих хозяйствах: попавшийся в такую жуткую ловушку зверь либо умирал от болевого шока, либо, обезумев от agony, выгрызал себе собственную лапу. Методично, один за другим, я обезвреживал каждое из этих орудий пытки, складывая их в рюкзак. Уже этих улик с лихвой хватило бы для возбуждения серьёзного уголовного дела.
Продвигаясь дальше, к стоянке, мы с Айком затаились в густом подлеске, скрываясь за тёмными стволами вековых елей. Их лагерь обнаружился на небольшой поляне у самого берега ручья: походная палатка, тлеющий костёр, укрытый брезентом снегоход.
По количеству свежих следов я окончательно убедился, что Степан не ошибся – их было действительно трое. Двое расположились у костра, а третий, судя по всему, отсутствовал; вероятно, спал в палатке или был на промысле. В трепетном свете пламени я безошибочно узнал Рыкова – его выдавали огненно-рыжая шевелюра и крупное, испещренное шрамом лицо. Он что-то оживленно доказывал своему напарнику, размахивая руками в такт грубой речи. Пустые бутылки, валявшиеся у огня, красноречиво объясняли их громкую, бесцеремонную болтовню. Браконьеры были изрядно пьяны. Решив обойти лагерь и проверить, не расставлены ли с другой стороны еще капканы, мы с Айком осторожно отступили и зашли в обход.
Внезапно собака вся напряглась и тихо, почти беззвучно зарычала, ощетинившись. В тот же миг я заметил третьего браконьера, возвращавшегося в лагерь. Он нес что-то тяжелое и громоздкое – видимо, только что проверял дальние ловушки. Следовало немедля уходить: улик было достаточно, теперь нужно было вернуться на кордон и сообщить в управление заповедника. Но в ту же секунду под ногой предательски хрустнула ветка, и Айк, сорвавшись, негромко гавкнул. Браконьер мгновенно насторожился, резко окликнул нас и направил в нашу сторону ослепительный луч фонаря. Пришлось бежать.
Мы с Айком помчались сквозь ночной лес, огибая темные громады деревьев, перепрыгивая через поваленные стволы. Собака бежала впереди, безошибочно находя путь в кромешной тьме, а позади уже слышались гневные крики преследователей, треск сучьев и оглушительный выстрел, разорвавший тишину. Нам удалось оторваться от них на приличное расстояние, когда вдруг земля бесследно ушла из-под ног. Это была заранее подготовленная яма – ловушка, простое, но чудовищно эффективное средство против незваных гостей, будь то егеря или лесники.
Я провалился по пояс. Нога неестественно подвернулась, и острая, жгучая боль пронзила колено. Я попытался выбраться, но с каждым движением боль лишь нарастала, становясь невыносимой. Нога определенно была сломана. Айк вернулся, метаясь по краю ямы, он скулил, пытаясь понять, как помочь. Я вцепился в его ошейник, пытаясь подтянуться, но мой собственный вес лишь усугублял агонию, впиваясь в искалеченную ногу. Из-за деревьев уже виднелись прыгающие огни фонарей – браконьеры приближались. Сжимая сердце ледяной тоской, я приказал Айку бежать домой, отчаянно пытаясь спасти хотя бы его. Но пес, верный и преданный до своего последнего вздоха, как я и предполагал, не сдвинулся с места.
В следующее мгновение ночь взорвалась сухим, зловещим лязгом стали и отчаянным, душераздирающим визгом. Сердце ушло в пятки, леденя душу прозрачным ужасом: Айк угодил в капкан. В один из тех, что мы с ним не успели отыскать. Его пронзительный, полный агонии вой безжалостно разрезал гнетущую тишину ночи.
На поляну, грубо выхватывая из мрака кусты и стволы деревьев, вышли браконьеры. Рыков приблизился первым, ткнув лучом фонаря прямо мне в лицо, ослепляя. Он почти бодро, с притворной сердечностью поприветствовал меня, назвав той самой, старой, забытой кличкой: «Санька-праведник». Спросил, узнаю ли я его, и тут же, не дожидаясь ответа, добавил, что сам-то он меня помнит отлично и не забывал все эти десять лет. От него густо и тяжело пахло перегаром и водкой. Двое других встали по бокам, молча ухмыляясь; один из них держал ружьё, ствол которого был направлен прямо на меня.
То, что случилось дальше, всплывает в памяти обрывочными, размытыми картинами. Они выволокли меня из ямы, грубо и резко, нимало не заботясь о боли, которая, казалось, разрывала мою сломанную ногу на части. Рыков, сквозь зубы, говорил что-то о загубленной карьере, о том, как из-за моего рапорта его выгнали из геологической партии, как он едва не сел в тюрьму за подделку документов. Первый удар, тяжёлый и точный, обрушился на солнечное сплетение, вышибая воздух и дарящее тошнотворное ощущение падения. Второй пришёлся в лицо — я почувствовал, как хрустит нос, и во рту расплылся медный привкус крови. Затем они били втроём, методично, без лишней спешки, с холодной жестокостью: пьяная ярость и копившаяся десять лет обида нашли свой выход в этом избиении. Я пытался прикрыться, но со сломанной ногой и против троих это было абсолютно бесполезно.
Где-то на самой границе сознания, сквозь туман боли, я слышал яростный, исступлённый вой Айка. Пёс метался в стальной западне, обезумев от боли, пытаясь вырваться. Я видел, как он, стиснув зубы, в невероятном порыве отчаяния грыз безжалостный металл, рвал собственную плоть. И — совершив невозможное — ценой нечеловеческих усилий, оставив в железных челюстях клок шерсти и окровавленные клочья, он высвободился. И в тот же миг, как тёмная стрела, бросился на моих мучителей.
Последнее, что я запомнил, прежде чем тьма поглотила меня, — это Айк, впившийся мёртвой хваткой в горло одному из нападавших, оглушительный выстрел, на мгновение озаривший всё вокруг, и наступившая вслед за ним абсолютная, звенящая тишина.
Я пришёл в себя уже на рассвете. Тело била крупная, неконтролируемая дрожь — то ли от пронизывающего холода, то ли от шока и дикой боли. Лицо, от запёкшейся крови, не слушалось, превратившись в чужую, онемевшую маску. Нога пульсировала глухой, раскалённой болью, напоминая о случившемся с каждым ударом сердца.
Тишина. Кругом не было ни души, лишь белое безмолвие снега, исковерканное следами недавней борьбы и уродливыми бурыми пятнами. Айк… Он лежал в нескольких шагах от меня, неестественно вытянувшийся на ослепительной белизне, и под его бездыханной тушей расползалось алым венцом тёмное, почти чёрное пятно крови. Покалеченная лапа, вернее, её жалкие остатки, была неловко, по-живому подвёрнута под тело, и от этой обыденности жеста на душе скребли кошки. Собрав в кулак последние крохи сил, я подполз к нему, осторожно коснулся остывшей, замёрзшей шерсти. Айк был мёртв. Пуля угодила прямо в грудь – шансов уцелеть у него не было никаких. Но он успел… Он успел ценой своей жизни спасти мою. Браконьеры, напуганные его яростной, отчаянной атакой и, возможно, опасаясь, что грохот выстрелов привлечёт чьё-то внимание, решили не добивать меня.
Я долго смотрел в его стеклянные, утратившие всякий смысл глаза, и что-то горячее и солёное впервые за долгие, долгие годы потекло по моим щекам, смешиваясь с грязью и запёкшейся кровью. Тайга вокруг застыла в немом молчании, словно скорбя и отдавая дань уважения беззаветной верности этого пса. С огромным трудом, превозмогая пронзительную боль, я оттащил его тело к подножию ближайшей сосны, снял и укрыл его своей курткой. Я не мог просто оставить его здесь, на снегу, среди следов той ночной бойни – он заслуживал гораздо большего. И лишь в тот миг до меня по-настоящему дошло, что в этом безжалостном и холодном мире таёжного заповедника Айк был моим единственным настоящим другом. Единственным существом, что никогда не предало бы, не бросило в беде, не променяло мою жизнь на свою выгоду. И вот теперь его не стало.
Укрыв Айка курткой, я снова провалился в чёрную бездну, потеряв сознание. Очнулся же от странного, щекочущего нутро ощущения – за мной кто-то наблюдал. С неимоверным усилием я приподнял тяжёлую, будто налитую свинцом голову. Из чащобы, в десяти шагах, на самом краю поляны, стоял человек. Невысокий, жилистый, с обветренным морщинистым лицом, напоминающим потрескавшуюся кору старого кедра. На нём была потёртая малица, традиционные коми-ижемские гуни, а в руках он сжимал старый, но ухоженный карабин. Старик смотрел на меня без тени угрозы или испуга, с каким-то непостижимым, глубинным спокойствием, будто ждал этой встречи испокон веков.
«Тебя лесные духи позвали», — произнёс он на русском, с густым, певучим акцентом. И я вдруг понял, что это не бред воспалённого сознания умирающего. Говорят, в тайге человек обнажает свою истинную суть: кто-то обращается в зверя, кто-то становится мудрецом, а кто-то находит в себе силы, о существовании коих даже не подозревал.
Весной 1994-го я с беспощадной ясностью осознал, что смерть способна научить куда большему, чем долгие годы жизни. Особенно если уходит тот, кто любил тебя сильнее, чем собственную жизнь.
Старик приблизился беззвучно, опустился на корточки рядом со мной. Его глаза, тёмные, утонувшие в глубине орбит, горели удивительно пронзительным и ясным светом — неожиданным для человека его лет. Он прикоснулся ко лбу моей ладонью, сухой и шершавой, словно кора старого дерева, затем осмотрел сломанную ногу, слегка качнул головой. «Дело плохо, — коротко выдохнул он, — но жить будешь». Взгляд его скользнул к телу Айка, накрытому моей курткой. Ни одна черта на его лице не дрогнула, но в самых глазах, в их бездонной глубине, мелькнуло нечто, похожее на суровое уважение. «Пёс был хороший, — тихо произнёс он. — Жизнь за тебя отдал. Такой не забудется».
Я попытался было заговорить, объяснить, как всё случилось, но старик остановил меня спокойным, но твёрдым жестом. «Потом, — сказал он. — Выслушаю всё потом. А сейчас — уходить надо. Пока снег не пошёл, что следы заметёт». Я кивнул на бездыханное тело друга и прохрипел, что не могу его тут оставить. Старик, не говоря ни слова, молча кивнул в ответ — не споря, не возражая, принимая мою боль как данность. Он назвался Прокопием, снял с плеча заплечный мешок, достал оттуда пучок каких-то трав и берестяную флягу. «Пей, — велел он, подавая её мне. — Боль утолит». Настой был горьким, с терпким, смолистым привкусом, обжигал губы. Я сделал несколько глотков, и вскоре тягучая, огненная боль в ноге действительно отступила, ушла куда-то вглубь, притупилась.
Пока я пил, Прокопий занялся моей ногой. Его руки, крепкие, иссечённые морщинами и прожилками, двигались с поразительной для его возраста ловкостью и уверенностью. Он наложил простейшую шину из двух прямых веток, стянув их длинными полосками плотной ткани, которые тоже нашлись в его неисчерпаемом мешке. Все его движения были скупы, точны и выверены — движения человека, для которого тайга была всем разом: и домом, и операционной, и мастерской.
Затем он помог мне снять ошейник с Айка — единственное, что я хотел сохранить на память. Мы завернули тело верного пса в старый, пропахший дымом и хвоей брезент, который Прокопий принёс с собой. На мой вопрос, откуда он вообще узнал, что мне нужна помощь, старик ответил уклончиво, глядя куда-то поверх моей головы в темнеющий лес: «Росомаху видел. Ведёт себя не по порядку…»
К самой этой поляне его привела росомаха, и он счел это знаком свыше. В иное время я, наверное, лишь усмехнулся бы подобным суевериям, но сейчас был не в том положении, чтобы подвергать сомнению что бы то ни было. Куда важнее оказалось другое — этот незнакомец без лишних слов пришел на помощь и не докучал расспросами.
Широкими, как медвежьи лапы, лыжами-снегоступами Прокопий соорудил простые, но прочные носилки для Айка. Для меня же смастерил костыли из гибких стволов молодых берез. Двигаться с их помощью было мучительно — каждый шаг отзывался в теле жгучей болью, — но всё же возможно. Старик, не скрывая, сказал, что до его избушки около пяти километров. Неблизко, особенно в моем состоянии, но другого выхода не было.
Наше путешествие сквозь апрельскую тайгу превратилось в трудное, изматывающее испытание. Снег то обманчиво проваливался под ногами, то хрустел под колкой, ненадежной коркой наста. Мы продвигались медленно, останавливаясь чтобы передохнуть всё чаще. Прокопий шел впереди, прокладывая лыжню и волоча за собой импровизированные носилки с телом Айка. Я же, стиснув зубы, ковылял следом, опираясь на неуклюжие березовые костыли.
Когда вновь принялся сыпать снег, Прокопий выбрал место для короткого привала под раскидистой, почти сказочной елью. Пока я сидел, пытаясь перевести дух и унять дрожь в ослабевших руках, старик негромко рассказывал. Он был из рода потомственных охотников, чьи корни уходили в эту землю задолго до появления здесь любого заповедника. Его предки промышляли в этих лесах еще в те времена, когда коми почитали лесных духов. Теперь же они ходили в церковь. Говорил он неторопливо, обдуманно, как человек, привыкший к долгому уединению и тишине, для которого каждое слово имеет свой вес и цену.
По его словам, его род всегда жил по суровым, но мудрым законам тайги, соблюдая негласный договор с самим лесом: «Бери ровно столько, сколько нужно для жизни, но ни граммом больше». Браконьеры, подобные тем, что напали на меня, нарушали не только писаные законы людей. Гораздо страшнее было то, что они попирали этот древний, священный договор. А такое, по твердому убеждению Прокопия, никогда не остается безнаказанным. «Тайга умеет ждать, но свое — всегда возьмет», — произнес он без тени сомнения.
Удивительно, но эти простые, идущие от самого сердца слова, сказанные человеком с совершенно иным, казалось бы, чуждым мне мировоззрением, нашли во мне самый живой и болезненный отклик. Возможно, дело было в той поразительной легкости, с которой Прокопий принял решение помочь совершенно незнакомому, израненному человеку. А может, в том глубоком, спокойном достоинстве, с которым он отнесся к смерти моего пса — без суетных попыток утешить, но с истинным, молчаливым пониманием.
К середине дня мы наконец добрались до Большой поляны, окруженной молчаливыми, вековыми соснами.
На противоположном краю поляны, у самой кромки леса, стояла избушка, сложенная из потемневших от дождей и лет бревен. Это было не временное зимовье, а настоящий, пусть и небольшой, дом; рядом притулился крепкий сарай, а у его стены аккуратно возвышалась поленница, бережно укрытая от сырости кусками бересты. Каждая деталь этого места безмолвно говорила о том, что здесь обитает человек, для которого тайга — не временное пристанище, а единственный и настоящий дом, мир, полный смысла и тишины.
Прокопий помог мне устроиться на грубо сколоченной, но на удивление удобной лежанке у стены, растопил печь, и вскоре маленькое жилище наполнилось живительным теплом. Пока я приходил в себя, он занялся моими ранами: промыл их отваром пахучих трав, наложил на рассеченную скулу и разбитый лоб густую самодельную мазь. От нее тянуло хвоей и еще чем-то неуловимо знакомым, чему я тогда не мог найти названия.
Лишь когда солнце стало клониться к закату, окрашивая небо в мягкие лиловые тона, я вспомнил об Айке. Его нужно было похоронить. Со сломанной ногой я мало чем мог помочь, но Прокопий, словно прочитав мои мысли, тихо сказал, что неподалеку есть особое место — там можно предать земле верного пса так, как и положено настоящему другу. Я настоял, чтобы присутствовать, и он, не говоря лишних слов, помог мне добраться до небольшого холма в нескольких сотнях шагов от избы.
С его вершины открывался прощальный вид на темную полосу тайги и извилистую ленту реки, поблескивающую в багряных лучах заката. Рядом Прокопий заранее выкопал яму — неглубокую, земля уже схватывалась морозцем, но достаточную. Я снял с шеи свой нательный крестик, простую алюминиевую самоделку, которую носил скорее по привычке, чем по глубокой вере, и положил его в могилу вместе с телом Айка. Прокопий, молча наблюдавший за мной, неожиданно добавил к этому медвежий клык на потертом кожаном шнурке — свой собственный талисман. Как я понял позже, он объяснил, что по верованиям его народа, собака в мире ином становится проводником для человека, а хороший проводник должен быть защищен от злых духов.
Я не возражал. В тот миг любой ритуал, любое действие, что подчеркивало значимость поступка Айка, казалось мне единственно верным и уместным. Когда мы засыпали яму холодной землей и уложили сверху камни в знак памяти, Прокопий негромко произнес несколько фраз на коми. Я не понял слов, но их печальная и твердая интонация была ясна без перевода: это было не заклинание, а простое человеческое признание, полное уважения и тихой скорби.
Вернувшись в избушку, мы еще долго сидели у печки, молча глядя на огонь, который трепетал и танцевал за заслонкой, отбрасывая на стены теплые, живые тени.
Я наконец-то открыл душу Прокопию, выложив перед ним всю историю целиком: о браконьерах, о Рыкове, о старой, как сама тайга, обиде, и о том, как Айк когда-то спас мне жизнь, буквально вырвав из лап смерти. Старик слушал, не проронив ни слова, не нарушая ход исповеди ни единым вопросом. Лишь изредка его седая голова тихо склонялась в кивке, словно он получал долгожданное подтверждение темным догадкам, которые уже давно жили в его сердце.
Когда мой рассказ иссяк и последние слова затерялись в тягостной тишине избы, Прокопий не спеша произнес, глядя куда-то вглубь себя: такие, как Рыков, не отступят. Они вернутся в заповедные земли, чтобы и дальше сеять смерть, убивая волков и прочую живность. В их глазах ты теперь – враг. А в тайге, как нигде, понятна простая и жестокая логика: врага необходимо устранить.
На мой робкий вопрос – не стоит ли нам обратиться в органы власти, заявить о нападении? – Прокопий лишь горько усмехнулся. «В наше время, – молвил он, – закон нередко служит тому, у кого длиннее кошелек и крепче связи. А у браконьеров рыковского толка обычно есть и то, и другое. Заявление наше благополучно замнут, а мне потом до конца дней своих придется смотреть через плечо».
Я понимал, что в его словах – суровая правда. Начало девяностых… Время, когда рушились все системы, и охрана природы пала одной из первых. Даже если бы мне и поверили, что могли поделать местные власти с вооруженными до зубов браконьерами? В лучшем случае – пригрозить пальцем. В худшем – принять от них щедрую мзду и спустить дело на тормозах. Такова была безрадостная реальность тех дней.
Прокопий, помолчав, продолжил: «Если мы хотим отвадить этих хищников от наших земель, действовать нужно иначе. Не ломая законы, но апеллируя к тому, что куда древнее любых писаных уложений». К страху и суеверию. По его словам, даже самые отчаянные и циничные охотники трепещут перед нарушением незримых таежных запретов. Они боятся проклятий, всепоглощающей неудачи, мести духов леса. Именно на этой слабости и можно сыграть.
Тогда он и изложил мне свой замысел. Среди здешних жителей, особенно среди стариков, в чьих жилах течет коми-пермяцкая кровь, еще живы древние верования. Лес для них полон духов – тех, что могут прийти на помощь путнику, и тех, что способны наслать погибель. Существуют особые знаки-предостережения, метки, что сулят нарушившему покой этих мест страшную кару. Прокопий предложил окружить такими знаками все места, где браконьеры расставили свои смертоносные капканы.
Для человека несведущего это были бы просто причудливые зарубки на коре или необычным образом сложенные ветви, но для знающего они являлись безмолвным, но красноречивым предупреждением о надвигающейся большой беде. Параллельно с этим Прокопий предложил распустить через своих знакомых слухи о том, что в заповедник вскоре пожалует комиссия из Москвы, проявляющая особый интерес к случаям браконьерства, а также анонимно подкинуть местным властям сведения о нелегальном бизнесе Рыкова. По замыслу старика, всё это вместе должно было если не остановить, то хотя бы заставить браконьеров держаться подальше от заповедных земель, по крайней мере, на какое-то время. План наш не был идеальным – это отлично понимали мы оба, – но в тех условиях, с моими травмами и при полном отсутствии надежды на официальное правосудие, он виделся единственно возможным выходом. Я дал своё согласие. Мы решили, что как только я смогу более-менее сносно передвигаться,
мы немедленно начнём действовать. Последующие две недели прошли в медленном, тягучем восстановлении. Прокопий оказался не только опытным следопытом, но и искусным знахарем. Благодаря его целебным травяным настоям и снадобьям, мои раны затягивались куда быстрее, чем можно было предположить. Перелом ноги, конечно, всё ещё требовал времени и терпения, но острая боль понемногу отступала, уступая место ноющей тяжести. Каждый день старик ненадолго отлучался из избушки – проверить свои охотничьи угодья, принести пропитание. Порой его отсутствие затягивалось подольше; я понимал, что в такие дни он по своим каналам, среди знакомых в Якше и окрестных посёлках, сеет тревожные слухи о грядущей столичной проверке,
беседуя с теми, кто мог донести нужную информацию до нужных ушей. А по вечерам, устроившись у потрескивающей печки, Прокопий рассказывал мне древние коми-предания: о Войпеле, повелителе северного ветра и хозяине зимы; о ворсах – лесных духах, способных и вывести заблудившегося охотника к жилью, и заманить его в самую непролазную чащобу; о том, как волки некогда были людьми, но предпочли жизнь в дикой природе обществу сородичей, утративших свою изначальную связь с природой. Я слушал эти истории, и за их сказочной оболочкой мне открывалась многовековая мудрость народа, для которого тайга была всем сразу: и кровом, и кормилицей, и величайшей святыней. Постепенно во мне начало вызревать новое, глубокое понимание собственной работы в заповеднике. Если прежде я воспринимал её как некое бегство
от опостылевшей городской жизни, ставшей невыносимой после смерти жены, то теперь я начал осознавать, что защита этих лесов, рек и их обитателей – дело куда более важное, чем простая служба. Тайга для меня стала домом. Не только в физическом смысле, но и в духовном, обретя значение самого настоящего пристанища для моей израненной души. Моя связь с этой землей превратилась из простой привязанности в нечто большее, она была скреплена не просто трудом, а кровью моего верного пса, впитавшейся в здешний снег. К исходу третьей недели я уже обрел достаточно сил, чтобы, опираясь на самодельный костыль, довольно уверенно передвигаться. Мы с Прокопием приступили к воплощению нашего замысла. Начали мы с того, что принялись расставлять в лесу первые метки — таинственные насечки на древних стволах, камни, особым образом сложенные на тропах, что, вероятно, знали следы браконьеров. Для постороннего глаза в них не было ничего примечательного, но для человека, выросшего среди коми-преданий, это был ясный, зловещий знак, предупреждение о грядущей беде.
Стоял конец мая, когда я наконец-то смог вернуться на свой кордон. Переправу со мной делил Прокопий, и хотя путь был неблизким, а двигаться приходилось медленно, с частыми остановками, чтобы перевести дух, мне было жизненно необходимо вернуться, восстановить попранный порядок моей жизни. На кордоне я обнаружил следы незваных гостей: кто-то выломал замок, ворошил мои вещи. Искали, видимо, дневник наблюдений или иные записи, что могли бы уличить их в браконьерском промысле. К счастью, все самые важные бумаги я хранил в потаенном месте под половицей, о котором ведал лишь я один.
Прокопий помог мне привести жилище в порядок, водворил на место новый замок. Мы условились поддерживать связь: раз в неделю я должен был приходить в условленное место, где мы могли бы обменяться вестями о передвижениях браконьеров и о том, как действует наш тихий план. Перед уходом старик вручил мне берестяной туесок, туго набитый целебными травами для заживления ран, и несколько амулетов, кропотливо вырезанных из кости и дерева. Он сказал, что они уберегут мой дом от происков злых духов.
Я понимал, что это, быть может, всего лишь суеверие, но все же один из оберегов повесил над входной дверью — в память о человеке, подарившем мне жизнь, и в знак глубочайшего уважения к древним традициям народа, что жил в этих лесах задолго до нашего сюда прихода.
В тот вечер, оставшись в полном одиночестве на кордоне, я не спешил уходить в дом и подолгу сидел на крыльце, всматриваясь в багровеющие просеки и утопающий во мгле лес. Где-то в необъятной, непроглядной дали, за темными хребтами, протяжно и печально выли волки. То была знакомая стая, за жизнью которой я пристально следил все эти годы, но в тот вечер их голоса, казалось, обрели иное звучание. Быть может, в них и впрямь прозвучала новая, незнакомая нота, а может, это мое сердце начало слышать иначе, научившись различать в их хоре сокровенные смыслы, недоступные слуху постороннего. Мне еще предстояло узнать, сработает ли хитроумный план, что мы разработали с Прокопием, удастся ли нам отпугнуть браконьеров, заставив их обходить заповедные земли стороной. Но в тот миг все это отошло на второй план, уступив место чувству куда более важному и глубокому.
Я вдруг с поразительной ясностью осознал, что больше не чувствую себя чужаком в этом суровом царстве хвойных исполинов и безмолвных камней. Смерть Айка, неожиданная встреча с Прокопием, древние, дышащие мудростью предания народа коми — всё это распахнуло передо мной дверь в иное измерение бытия, позволив заглянуть в самую душу тайги. Я перестал быть просто бывшим геологом, отчаянно искавшим в этих лесах спасения от рухнувшей жизни. Я стал частью этой земли, породнился с ней узами куда более прочными и вечными, чем сухие строки служебного контракта.
В ту ночь мне виделся Айк. Он мчался сквозь чащу, могучий и полный неукротимой жизни, без единого следа той чудовищной раны, что унесла его. А рядом, как вторая тень, легко и бесшумно скользил по лесу серый волк — не враг, не хищник, а верный спутник, брат по дикому, свободному духу. Я пробудился с первыми лучами солнца, едва золотившими макушки кедров, с незнакомым прежде ощущением тихой, светлой перемены в собственной душе и с твердой, кристальной решимостью защищать эту землю. Не только как егерь, исполняющий свой долг, но и как человек, для которого тайга навсегда стала единственным и истинным домом.
К середине сентября мои телесные раны окончательно затянулись. Сломанная нога по-прежнему ныла, напоминая о себе колющей болью при малейшей перемене погоды, но в целом я вернулся к привычному ритму егерской службы. Службы, которая отныне была без Айка. Пустота, зияющая после его гибели, не желала заполняться; я даже не помышлял завести другую собаку, понимая, что душа моя к этому еще не готова. Осень в тот год выдалась на редкость ранней и ненастной. Тайга стояла промокшей насквозь, отяжелевшая от бесконечных дождей, и мох под ногами хлюпал, словно напитанная водой гигантская губка. Воздух был густым и насыщенным, смешивая в себе терпкий запах прелой листвы, сырой дух грибов и горьковатый аромат мокрой древесной коры. По утрам над гладью Илыча стелился такой густой, молочно-белый туман, что противоположный берег угадывался лишь по смутным, едва проступающим силуэтам темных еловых верхушек. Я точно знал, что Рыков со своими подельниками не оставят заповедник в покое — уж слишком лакомой добычей казались здешние волки для жадных до наживы покупателей с черного рынка.
Пока что наш с Прокопием замысел приносил лишь скромные плоды. Слухи о московской проверке, правда, докатились до районной администрации, и последовала реакция, вполне в духе нашего времени: показной рейд в паре-тройке легкодоступных мест, несколько мелких штрафов для галочки — и вновь наступала мертвая тишина. Система работала по инерции, и никто не жаждал лишних проблем в это смутное время. Однако знаки, что мы разместили в глубине леса, и те леденящие душу истории о проклятом месте, что Прокопий распространил среди местных охотников, возымели определенный эффект. Из информации, добытой стариком через его многочисленные связи в окрестных деревнях, следовало, что двое помощников Рыкова наотрез отказались возвращаться туда, где произошло нападение на меня и где погиб Айк. Суеверия в таежных поселках обладали куда большей силой, нежели любые официальные законы, особенно в лихие девяностые, когда старые устои рухнули, а новые еще не успели утвердиться.
Я же не ограничивался лишь пассивным наблюдением. С того дня, как смог более-менее нормально передвигаться, я принялся методично уничтожать все обнаруженные капканы. Не просто обезвреживал их, а ломал механизмы вдребезги и закапывал обломки в землю. Обнаружив тайник браконьеров с припасами, не колеблясь, сжигал все, что поддавалось огню, а патроны и прочие боеприпасы заливал водой. Я отдавал себе отчет, что этими действиями лишь подливаю масла в огонь назревающего конфликта, но отступать было уже поздно. Послушавшись совета Прокопия, я установил на подступах к кордону простейшие системы предупреждения: натянул леску с привязанными к ней консервными банками на самых протоптанных тропах, насыпал тонкий слой золы в стратегически важных местах, чтобы видеть следы незваных гостей. На ночь стал запирать дверь на дополнительный засов, а свой карабин держал всегда заряженным, в непосредственной близости от себя. В начале октября грянули первые заморозки, грязь на тропинках схватилась жесткой коркой, а по утрам в низинах стелился густой, морозный туман.
В эту пору года медведи особенно опасны. Сытые летними ягодами и орехами, они теперь активно ищут пищу, чтобы нагулять драгоценный жир перед долгой зимней спячкой. Но если что-то нарушает их тщательную подготовку к холодам — будь то рана, нанесенная браконьерской пулей, или просто неудачный год, не позволивший накопить достаточный запас, — зверь может превратиться в шатуна, в медведя-убийцу, обреченного бодрствовать всю зиму.
В один из таких хмурых октябрьских дней я проверял дальний северо-восточный участок. Накануне выпал первый снег — негустой, лишь припорошивший землю колкой белой крупой, но его было достаточно, чтобы любой след отпечатывался на нем с кристальной четкостью. И я их увидел: оттиски нескольких пар сапог и странные борозды — точь-в-точь как от самодельных волокуш, на которых браконьеры вывозят свою незаконную добычу. Цепочка следов уводила в сторону Медвежьего оврага, в глухое место, где часто устраивала днёвки одна из волчьих семей. Меня это насторожило: обычно браконьеры не забирались так глубоко в заповедную чащу, предпочитая промышлять ближе к окраинам, чтобы в случае чего быстро отступить. Значит, эти были или полными невеждами, не знавшими здешних правил, или же что-то серьезно изменилось.
Я двинулся по следу, стараясь идти с подветренной стороны и не производить ни малейшего шума. Пройдя с полкилометра, я заметил неладное: следы, до того уверенные и прямые, внезапно разметались, стали хаотичными и беспорядочными. Люди бежали, причем врозь, врассыпную. Еще через несколько сотен метров картина предстала во всей своей пугающей ясности. На небольшой поляне зияли следы недавнего привала: взъерошенный и истоптанный снег, почерневшие угольки кострища, развороченная волокуша с поломанными полозьями. Брезентовый тент был изодран в лохмотья, вещи разбросаны в радиусе десятков метров. Но главное — повсюду были отпечатаны широкие, мощные следы крупного медведя, смешанные с людскими, и темные, ржавые пятна крови на ослепительно белом снегу.
Сценарий читался без слов. Шатун, привлеченный запахом еды или застигнутый здесь врасплох, обрушился на лагерь. Люди в ужасе разбежались, кто-то был ранен, но, похоже, всем удалось унести ноги. Хищник же в ярости изрыл все вокруг, перевернул и сокрушил всё, что мог, а затем скрылся в лесной чаще. Среди разбросанного в панике скарба мой взгляд выхватил охотничий нож с нарядной рукоятью из карельской березы, на которой были выведены инициалы «В.Р.» — Вадим Рыков. Тот самый нож, что он когда-то направлял на меня в слепой ярости.
Крепко сжимая в ладони потёртый ошейник Айка, что всегда носил с собой в кармане, я ощущал холод металла и жгучую пустоту утраты.
«Вот и достал ты его, дружище…» — прошептал я почти беззвучно, вглядываясь в угрюмый, молчаливый лес.
Собрав самые веские улики браконьерского промысла, я скрупулёзно изучил следы медведя. Зверь ушёл в сторону гиблых болот — туда, где человеку делать нечего. Но на всякий случай следовало предупредить Прокопия: пусть оповестит местных охотников. Шатун — угроза слишком серьёзная, чтобы скрывать её даже ради поимки преступников.
Спустя несколько дней от Прокопия пришли вести: Рыков был жестоко изувечен медведем, но чудом остался жив. Его доставили в районную больницу с рваными ранами на бедре и многочисленными ушибами. По словам старика, узнавшего об этом от фельдшера из посёлка, Рыков сломал несколько костей и навсегда останется хромым. Но главное заключалось в другом: в той же больнице, в соседней палате, из-за приступа аппендицита лежал районный природоохранный инспектор. За две недели вынужденного соседства Рыков, видимо, разоткровенничался под действием обезболивающего, и инспектор узнал немало о браконьерских тропах и схемах сбыта добычи.
Неделю спустя, получив радиограмму о необходимости забрать на центральной усадьбе запчасти для дизельного генератора, я отправился в Екшу. Дело было хлопотное, но неотложное — зима приближалась неумолимо, а без генератора пережить её на кордоне было бы невозможно.
Получив заветные детали, я вспомнил, что до отправления вверх по Илычу последнего в этом сезоне катера оставалось ещё несколько часов. Решил зайти в местный магазин за кое-какими личными припасами. У входа, на продавленной скамейке, сидел человек в потрёпанной куртке, сжимая в руке бутылку дешёвой водки. Это был Рыков — осунувшийся, с землистым лицом, перерезанным свежими багровыми шрамами от медвежьих когтей. Левая нога была вытянута неестественно прямо — угадывался тяжёлый гипс под грубой тканью штанины.
Он узнал меня мгновенно. Его глаза, помутневшие от беспробудного пьянства, на миг прояснились, и в их глубине мелькнула трезвая, горькая искра. «Ну что, победил, Санька… Праведник», — выдохнул он, и в этих словах звучала не просто усмешка, а целая вселенная отчаяния и горечи. «Но тайга-матушка и меня добьёт… Всех нас поодиночке перемолотит». Я не нашёл, что ответить, и, уже отходя к двери магазина, услышал его бессвязное бормотание о каком-то проклятом месте, о том, что сами во всём виноваты — пса его убили. Казалось, это был обычный пьяный бред, но сквозь него явственно проступало нечто иное, похожее на смутное раскаяние или, быть может, на животный страх перед неминуемым возмездием.
В магазине продавщица, узнав, что я новый егерь с переправы, тут же поделилась последними деревенскими новостями. Оказалось, Рыков стал здесь настоящим пугалом. После больницы его прежние собутыльники стали обходить стороной, считая «меченым» — встреча с шатуном и оставшиеся на лице уродующие шрамы в суеверном мире таёжных охотников были восприняты как явная печать проклятия. А районная инспекция внезапно проявила невиданную доселе ретивость, зачастив к нему с проверками.
То была странная встреча. Я не чувствовал в душе ни торжества победителя, ни даже простого удовлетворения. Лишь тихое, спокойное понимание того, что всё завершилось. Не так, как я мог когда-то предполагать или рассчитывать, но — завершилось.
Зима 1994-1995 годов выдалась на редкость снежной и суровой. Работы на кордоне хватало: бесконечная расчистка занесённых троп, подкормка копытных, постоянные обходы необъятной территории. Я регулярно встречался с Прокопием, который, несмотря на преклонные годы, не оставлял охоту в буферной зоне заповедника. Он стал для меня не просто другом, но и бесценным источником сведений о всём, что происходило в округе. Именно от него я узнал, что Рыков окончательно опустился, потерял последнее здоровье и лишился нелегального дохода, превратившись в заурядного деревенского пропойцу, донимающего редких посетителей магазина небылицами о своём героическом прошлом. Его бывшие подельники переключились на иные промыслы: кто ушёл на лесозаготовки, кто подался в скупщики металлолома. Браконьерство в заповеднике почти сошло на нет — по крайней мере, за всю зиму я не обнаружил ни одного нового капкана.
В конце января, в лютые крещенские морозы, я заметил необычное поведение волчьей стаи, за которой наблюдал вот уже несколько лет. Хищники стали держаться неопасно близко к кордону, что было странно — дикие звери обычно инстинктивно сторонились человеческого жилья. Однажды, возвращаясь с очередного обхода, я увидел прямо у самого дома молодого волка. Он сидел на опушке, неподвижный, словно изваяние, и пристально смотрел на тёплые окна избы. При моём появлении зверь не бросился бежать, а лишь нехотя отошёл на несколько шагов в сторону, снова сел и продолжил своё молчаливое наблюдение.
Судя по его окрасу и скромным размерам, это был прошлогодний волчонок из того самого помета, что осиротел после того, как браконьеры подстрелили волчицу. Тогда мне, рискуя нарушить святое правило невмешательства, удалось подкормить несчастных сирот, по нескольку раз оставляя куски мяса неподалеку от их временного логова. Этот молодой волк не был ручным. Он не приближался вплотную, не позволял прикоснуться к себе, но и страха передо мной, того первобытного ужаса, что должен испытывать дикий зверь при виде человека, в нем уже не было. Он стал регулярно появляться у кордона, особенно в лютые морозы, когда добыча становилась скудной и редкой. Я оставлял для него остатки пищи на почтительном расстоянии от дома, и он забирал их, лишь когда я уходил. Это нельзя было назвать приручением; скорее, это было странное соседство, тихое сосуществование двух одиноких душ, нашедших друг в друге отголосок своего одиночества.
Во время одной из таких встреч, стоя на крыльце и наблюдая за волком, я с внезапной ясностью осознал горькую иронию своей собственной жизни. Тайга даровала мне покой, о котором я так отчаянно мечтал после смерти жены, но цена этого умиротворения оказалась непомерно высокой. Она забрала всё остальное: мою семью, моего верного Айка, веру в людей, оставив мне лишь тихую грусть и чувство долга перед этой суровой, но бесконечно справедливой землей.
Весной 1995 года я поднялся на тот самый холм, где мы вместе с Прокопием похоронили Айка. Снег уже полностью сошел, и на свежей могильной земле уже пробивалась первая, робкая зелень. Я присел рядом, прислонившись спиной к тонкому стволу молодой березки. «Кажется, мы всё-таки справились, друг», — тихо произнес я, глядя на бескрайнюю тайгу, раскинувшуюся внизу и пробуждающуюся от долгого зимнего сна. «Пусть и не так, как мы с тобой когда-то планировали». Внизу, в низине у изгиба Илыча, мелькнули серые, стремительные тени — волчья стая вышла на свою вечернюю охоту. Среди них был и мой знакомый одинокий волк, который теперь держался ближе к основной группе, став частью целого. Они двигались уверенно и бесстрашно, истинные и полноправные хозяева этой земли, в отличие от нас, людей, что лишь приходят и уходят, оставляя после себя легкий, быстро исчезающий след.
Я поднялся и неспешно направился обратно к кордону. Впереди меня ждало много работы — заповедник никогда не спит.
15 июня 1997 года. Год выдался на редкость теплым и засушливым. Вечером, вернувшись на кордон «Переправа» после долгого обхода западного участка, я застал на поляне необычную и трогательную картину.
Перед домом сидел он — тот самый волк, уже матерый, трехлетний самец, с характерной светлой полосой на загривке, а рядом с ним копошились три волчонка, еще неуклюжих, с непропорционально большими лапами, похожими на щедрый дар природы, который им предстояло со временем оправдать. Волк посмотрел на меня взглядом давнего знакомого — без тени страха, но и без малейшей фамильярности. Он уже давно и уверенно занял позицию вожака в стае, и теперь, казалось, пришел с единственной целью — показать мне свое потомство, явить живое доказательство своей волчьей судьбы. Некоторое время мы просто молча смотрели друг на друга: человек и волк — каждый полноправный хозяин в своем собственном мире, но связанный молчаливым договором о нерушимом перемирии и сосуществовании. Затем он плавно поднялся, отряхнулся всем своим мощным станом и неспешно, с достоинством, увел волчат в глухую чащу леса. На этот раз я знал совершенно точно — он не вернется. Он показал мне то, что считал нужным, и этого было вполне достаточно.
Прокопий умер прошлою осенью, тихо, во сне, — как и подобает старому, умудренному охотнику. Незадолго до этого он передал мне все свои сокровенные знания о тайге: заветные тайные тропы, места потаенных стоянок, древние, никому не ведомые приметы. Так я стал хранителем этой бесценной мудрости, хотя и не принадлежал к знаменитому роду коми охотников. О Рыкове я больше не слышал — по слухам, он уехал к своим родственникам в Архангельскую область. Я же давно перестал искать справедливости в том узком понимании, которое ей придают люди.
В прошлом году на центральной усадьбе создали небольшой музей природы заповедника. Среди многочисленных экспонатов есть один скромный стенд, посвященный нелегкой работе егерей. Там висит фотография Айка — того самого гордого пса с невероятно умными и преданными глазами, который отдал жизнь, спасая своего хозяина. Эту фотографию я отдал в музей сам. История Айка должна быть рассказана миру не как сентиментальная охотничья байка, а как настоящий пример беззаветной верности, той самой, которой многим из людей стоило бы поучиться. Иногда, в редкие выходные дни, я поднимаюсь на тот самый холм, где нашел свой последний приют верный Айк. Сижу там подолгу, глядя на раскинувшуюся внизу, до самого горизонта, суровую и прекрасную тайгу, на синюю, холодную ленту Илыча, на далекие, дымчатые очертания величественных Уральских гор.
Осенью мне исполнится пятьдесят три. Возраст, когда многие подводят безрадостные итоги, скрупулезно взвешивают на весах жизни свои достижения и с горечью вспоминают об упущенных возможностях. Я же ни о чем не жалею. Каждый человек находит свою, единственную, тропу в этом мире, а я обрел свою здесь — среди безмолвных деревьев и настороженных, чутких зверей, под бескрайним северным небом. Небом, что летом почти не знает темноты, а зимой озаряется призрачным, мерцающим танцем полярного сияния.
Да, тайга не прощает ошибок — это суровая правда. Но в своей беспощадности она куда справедливее людей. Если ты постигаешь ее древние законы и живешь в неукоснительном согласии с ними, она принимает тебя — не как мимолетного гостя, но как кровную часть самого себя, своего вечного круговорота.
Возвращаясь с холма, я замечаю на тропе свежие следы, пересекающие мой путь. Здесь прошла волчья семья — матерый зверь и несколько волчат, всего несколько часов назад. И у следов взрослого волка — характерная примета: чуть сбитый внутренний край на правой передней лапе. «Мой старый знакомый», — с тихой улыбкой проносится у меня в голове. Я иду дальше, к кордону, где меня ждет ночная вахта.
Так и устроена жизнь в заповеднике. Она не обрывается на самой кульминации, как в книге или фильме. Просто один день сменяет другой, и каждый из них — это новая, неторопливо исписанная строка в бесконечной, не имеющей конца летописи тайги.
Друзья, на этом завершается история Александра Лунина и его верного пса Айка. История о суровой тайге, что не прощает слабости, но дарует второй шанс тем, кто слышит ее голос и живет по ее правде. А вас я хочу спросить: что для вас значит истинная верность? Где, по-вашему, проходит та незримая грань, что отделяет справедливость от беспощадной мести? И самое главное — хватило бы вам сил, подобно Александру, найти в себе мужество жить дальше, потеряв самое близкое существо? Или же вы, быть может, избрали бы путь Рыкого — путь горечи, обиды и медленного саморазрушения?
******************************************************************************************
Буду искренне благодарна за вашу поддержку!
💖 Если хотите помочь развитию канала, можно:
✨ "Поддержать" — кнопка под рассказом (я буду делиться с Дзеном)
✨ Перевод на карту Сбера — реквизиты в моём профиле (придёт вся сумма для меня)
Спасибо, что вы со мной! Ваша помощь очень вдохновляет. 🫶
******************************************************************************************
#тайга #страшныеистории #охота #лес #основанонареальныхсобытиях #русскаяглубинка #истории #рассказы #животные