Самолет тряхнуло на посадке, и Анфиса инстинктивно вцепилась в руку Валерия. Он не отдернул ее, а накрыл своей ладонью, твердой и теплой. Их пальцы сплелись в единый, неразрывный узел. Казалось, они не разжимали их всю дорогу от тосканских холмов до этого серого, затянутого низкой облачностью аэропорта. Возвращение было похоже на резкое погружение в холодную воду после парной бани. От итальянского зноя и запаха кипарисов — к пронизывающему ветру и густому запаху керосина и асфальта.
Такси везло их по знакомым, но почему-то чужим улицам. Город казался выцветшим, угловатым, слишком шумным. Они молчали, прижавшись друг к другу на заднем сиденье, глядя в одно окно, как будто боялись, что если отпустят друг друга, то волшебный кокон, в котором они провели последний месяц, лопнет, и их поглотит серая обыденность.
Их съемная квартира в панельной многоэтажке встретила их не просто запахом пыли. Ее наполняло особое, густое безмолвие заброшенного места, пахло остывшим металлом батарей, застоялым воздухом и легкой, едва уловимой ноткой былого уюта — засохшей ванильной свечой на камине. Они замерли на пороге, как первооткрыватели, вступающие на забытую землю.
— Домой, — выдохнула Анфиса, и в этом слове звучала и радость, и тоска.
— Домой, — твердо подтвердил Валерий, ввозя чемоданы и захлопывая дверь с таким видом, будто запирал ее не на обычный замок, а на тяжелый железный засов.
Первый вечер они провели, не разбирая вещи. Они заказали пиццу, которая после итальянской казалась картонной, пили чай из любимых кружек и просто ходили по комнатам, привыкая к стенам, прикасаясь к вещам, вписывая память о своем путешествии в знакомый интерьер. Валерий нашел в своем бардаке завалявшуюся свечу, зажег ее. Пламя заколебалось, отбрасывая на стену их двойные тени, которые сливались в одну.
На второй день началась распаковка. Это был не быт, а священнодействие. Каждый предмет из чемодана был заряжен воспоминаниями.
— Смотри, оливки из того самого сада, — Анфиса бережно поставила на полку пузатую бутылку темного стекла.
— А это камешек с той тропинки, где мы заблудились, — Валерий положил на компьютерный стол гладкий серый камень.
Они развешивали фотографии: вот они смеются, обливаясь вином на винограднике, вот Анфиса загорелая, с влажными от моря волосами, вот Валерий с серьезным лицом пытается растопить камин в их вилле. Они снова переживали каждый момент, и квартира постепенно наполнялась не вещами, а эхом их счастья.
Валерий, обычно с утра погружавшийся в рабочие чаты и почту, на третий день демонстративно отключил уведомления на телефоне и закинул его в самый дальний ящик комода.
— Сегодня только ты и я, — заявил он, обнимая Анфису сзади, пока она мыла посуду. — И, может быть, этот противный горшок с геранью, который мы забыли попросить полить соседку.
Они пошли в магазин, закупились провизией и весь день провели на кухне. Валерий, никогда не отличавшийся кулинарными талантами, под ее руководством пытался воссоздать пасту «Карбонара», какую они ели в маленькой траттории в Монтепульчано. Все было в муке, яйцах и смехе. Они кормили друг друга, облизывали пальцы, и весь мир сузился до размеров их кухни, залитой вечерним солнцем.
Идиллию нарушил почтовый ящик. На четвертый день Валерий спустился вниз и принес охапку накопившейся за месяц почты: рекламные проспекты, счета, газеты. Он лениво перебирал конверты, откладывая мусор в сторону, как вдруг его пальцы наткнулись на что-то не то. Простой белый конверт без марок, без обратного адреса. Его имя было выведено на конверте от руки. Корявым, знакомым до боли почерком.
Внутри не было письма. Лежала одна-единственная фотография. Потрепанная, пожелтевшая по краям, с волнистым краем, будто ее вырвали из альбома. На ней — мальчик лет десяти. Худой, в стареньком спортивном костюме, он стоит, съежившись, на фоне обшарпанного пятиэтажного дома. Его глаза, темные и огромные, смотрят прямо в объектив с немым ужасом. Это был он. Валерий. И дом его детства.
На обороте, тем же корявым, нажимистым почерком, было выведено: «Никто не забыт. Ничто не забыто».
Комната поплыла перед глазами. Он узнал этот почерк так же мгновенно, как узнал бы звук отцовского кашля за стеной. Это был почерк его отца. Призрак из прошлого, которого он считал навсегда забытым в глухом углу его памяти, материализовался здесь, в его крепости, в его настоящем.
— Валерий? Что случилось? — Анфиса вышла из ванной, вытирая руки полотенцем. Увидев его окаменевшее лицо, она бросилась к нему. — Дорогой? Ты белый как полотно!
Он молча, дрожащей рукой, протянул ей фотографию. Она взяла ее, и ее пальцы тоже задрожали.
— Это... это же ты... — она подняла на него испуганный взгляд. — Откуда? Кто это прислал?
— Он, — просипел Валерий, и голос его звучал чуждо и хрипло. — Мой отец. Но как? Как он узнал адрес? Зачем?
В его глазах плескалась не просто ярость. Там был тот самый, давний, детский, животный страх. Страх перед неконтролируемой злостью, перед нетрезвым отцом за дверью. Он снова был тем мальчиком, беспомощным и испуганным.
Анфиса увидела это. И ее собственный страх отступил перед жгучим желанием защитить его. Она выхватила у него фотографию.
— Слушай меня, — ее голос прозвучал тихо, но с железной силой. — Он — никто. Он — тень. Он не имеет над тобой никакой власти. Ты не этот мальчик. Ты — мой муж. Сильный, любимый. Это — наш дом. И он не посмеет сюда сунуться.
Она подошла к газовой плите, чиркнула конфоркой и поднесла к огню уголок фотографии. Бумага почернела, свернулась, вспыхнула желтым пламенем. Она бросила ее в раковину и смотрела, как огонь сжигает фотографию, оставляя лишь горсть черного, хрупкого пепла. Пахло гарью и сожженным прошлым.
— Видишь? Вот и все, что он может нам сделать. Пыль и пепел.
Он смотрел на нее, на ее решительное, озаренное отблесками пламени лицо. И постепенно лед в его жилах растаял. Страх сменился благодарностью, а затем — новой, дикой, всепоглощающей любовью. Она была не просто его женой. Она была его щитом, его союзником, его единственной и настоящей семьей. Он потянулся к ней, прижал к себе, спрятал свое лицо в ее волосах, и они стояли так у раковины, среди запаха гари и неразобранных чемоданов.
Именно в этот момент, когда они, прижавшись друг к другу, пытались отдышаться, в дверь позвонили.
Резкий, настойчивый, нетерпеливый звонок резанул по нервам. Они замерли. Никто не знал об их возвращении.
Валерий медленно подошел к двери, движением тела заслонив Анфису, и посмотрел в глазок. Все его мышцы напряглись. Он обернулся к ней, и на его лице было написано ледяное отвращение.
— Кто? — беззвучно спросила она губами.
— Наше персональное проклятие, — так же беззвучно ответил он и, сделав глубокий вдох, резко открыл дверь.
На пороге, словно материализовавшись из самых дурных предчувствий, стояла Анастасия. Она была ослепительна, как всегда. Новое, ультрамодное пальто, идеальная укладка, безупречный макияж, скрывавший любое недосыпание. В руках она сжимала огромный, безвкусно-пышный букет гладиолусов.
— Наконец-то! — ее голос прозвучал слишком громко и радостно для их тихого прихожего. — Я уже начала звонить в посольство! Думала, вас эти гостеприимные итальянцы украли!
Не дожидаясь приглашения, она переступила порог, на ходу сунув букет в ошеломленные руки Анфисы. Ее глаза, быстрые и цепкие, как у ястреба, мгновенно оценили обстановку: неразобранные чемоданы, следы их недавней трапезы на кухне, общую взволнованность в воздухе.
— Ой, как вы тут устроились... по-домашнему, — произнесла она, и в ее голосе прозвучала легкая, ядовитая насмешка. Она сбросила пальто на спинку стула, как будто приходила сюда каждый день, и устроилась на диване, разложив вокруг себя телефон и сумочку, безраздельно захватывая пространство.
— Ну, что молчите как рыбы? — она улыбнулась во всю ширину губ. — Отчитывайтесь! Где были? Что видели? Как оно — быть неразлучными целый месяц? Не переругались еще? — ее взгляд скользнул с Анфисы на Валерия, выискивая малейшую зацепку, трещинку, в которую можно было бы влить каплю яда.
Анфиса, оправившись, попыталась взять ситуацию в свои руки.
— Все было замечательно, Настя. Спасибо за беспокойство. — Она поставила букет в ведро для швабры, так как вазы на виду не оказалось.
— Да брось, я же твоя лучшая подруга! Я имею право на все пикантные подробности! — она игриво подмигнула Валерию, который стоял, прислонившись к косяку двери, со скрещенными на груди руками. Его лицо было непроницаемой маской. — Ну, Валерий, отпусти жену, пусть расскажет! Вы там наверняка уже друг на друга зуб точите? А то смотреть целый месяц в одно лицо — это же пытка!
Ее слова, обсыпанные сахаром, несли в себе стальные крючки.
— Нам хватило бы и двух жизней, чтобы наглядеться друг на друга, — ровно, без эмоций, ответил Валерий. — Никаких ссор не было.
— Не может быть! — Настя фальшиво рассмеялась. — Ну, хоть что-то экстремальное приключилось? Заблудились в горах? Поругались с официантом? Или, — она понизила голос до конспиративного шепота, — нашли друг у друга в телефоне переписку с кем-то еще? А? Признавайтесь!
Анфиса почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Эта женщина пришла не поздравить. Она пришла на охоту. Она вынюхивала, сканировала их аурой, пыталась уловить запах разложения их союза, чтобы наброситься на него с радостным визгом.
И тут в Анфисе что-то перещелкнуло. Она посмотрела на Валерия, на его спокойную, уверенную позу, почувствовала запах гари от сожженной фотографии и поняла, что они сильнее.
— Знаешь, Настя, самое экстремальное и шокирующее, что с нами случилось, — сказала она тихо, но так, что каждое слово прозвучало как удар колокола, — это то, что мы окончательно и бесповоротно поняли: мы — самодостаточная вселенная. Нам не нужны ни чужие советы, ни чужие мнения, ни чужие компании. Только мы вдвоем. И это настолько грандиозное чувство, что его даже словами не передать.
Она посмотрела прямо в глаза Анастасии, и в ее взгляде не было ни вызова, ни злобы. Была лишь холодная, непреодолимая уверенность хозяйки, которая указывает непрошеной гостье на дверь.
Настя опешила. Ее натянутая улыбка сползла, обнажив напряженные губы. Она не ожидала такого тона. Такой твердости.
— Ну, ясно... — она сухо протянула, потянувшись за сумочкой. — То есть я зря старалась, беспокоилась? Интересно же... Жаль. А я так хотела порадоваться за вас, разделить ваше счастье.
Она поднялась, ее миссия провалилась. Она не получила ни крошки информации, ни капли яда для своих будущих интриг.
— Ладно, не буду вам мешать. Устраивайтесь с вашим... самодостаточным счастьем. — она направилась к двери и на пороге обернулась. Ее глаза блеснули последней, отравленной стрелой. — Кстати, Фис, ты не виделась тут, случайно, со своим папкой? Слышала, он в городе объявился. Активно тебя ищет. Говорит, хочет наладить контакт. Мило, да?
Это был удар ниже пояса. Расчет на старую, детскую боль, на незаживающую рану.
Но Анфиса даже не дрогнула. Она только улыбнулась, и в ее улыбке была неподдельная, леденящая жалость.
— Нет, Настенька, не виделась. И не собираюсь. Потому что у меня уже есть семья. Полная, настоящая. Спасибо, что озаботилась. Передавай привет Максиму.
Дверь закрылась. В квартире повисла звенящая, победная тишина. Валерий молча подошел к Анфисе, обнял ее и прижал к себе так сильно, что у нее перехватило дыхание. Она чувствовала, как бешено бьется его сердце.
— Прости, что я впустила ее в наш дом, — прошептала она ему в грудь.
— Пустяки, — он отстранился и посмотрел ей в глаза. — Мы же договорились. Никто не может нам навредить, если мы вместе. Она просто пыль. Как и тот конверт.
Они стояли среди чемоданов, наполненных заграничными сокровищами, среди запаха сожженного прошлого и свежих, чужих цветов. Они были дома. Их крепость выдержала первый, яростный штурм. И стены ее стали только крепче.
Продолжение здесь
Прочитать первую часть можно здесь
Подписывайся, чтобы не пропустить самое интересное!