Очень долго я ждал вдохновения, но оно всё никак не приходило. Вместе со мною вдохновения ждали матушка, старшие-младшие сёстры, дядюшка Дмитрий, школьные товарищи, знакомые, малознакомые и совсем незнакомые (возможно в том были заинтересованы ещё предшественники и потомки). Наконец, моего вдохновения ждала – говорю это с предыханием и замиранием в сердце! – моя необъятная, ненасытная любовь... Не знаю, как так получалось, но в моём творчестве были заитнересованы все...
Однажды мы завтракали семьёй. Я нахлебник в доме, то есть за завтраком питаюсь только хлебом. Отца у нас (на моей памяти) никогда не существовало, поэтому мать, по старой русской традиции, содержала пять голодных ртов в одиночку.
Жили мы немножко бедно и чуть-чуть недостойно, но речь я буду вести об одном замечательном дне, в который всё переменилось.
Не смотря на большие трудности, в то памятное утро ко мне были особо добры и поставили мне кружку чая (без сахара) и немного подсолили ломоть хлеба.
-- Мама, -- говорю я, приходя в неимоверный трепет по причине того, что смею перечить умной, знающей толк в этой жизни женщине. – Мама, разрешите я сам буду писать…
-- Что ты сам понапишешь? – подавляет она мой жалкий голосок (впрочем, я очень даже уважаю её и никогда не питаю обиды – моё слово заслуживает быть прерваным). – Что ты видел в этой жизни? Я получше других знаю, какой ты бездельник! – говорит мать.
-- Правильно! – говорит дядюшка Дмитрий. – Ничего он там не напишет, потому что он не Лев Толстой! А вот отдайте его мне на склад, мне там работники нужны!
Дядюшка съел по счёту десятый пирог и выпил четвёртый стакан чаю. Он мне вовсе не дядюшка, он нам чёрт знает какой дальний родственник. Впрочем, пользы он семье приносит больше, чем я. Чай дядюшка потребляет из стакана с подстаканником, которые стоят на полке с посудой особо, все в семье знают, что это дмитриевы стакан с подстаканником.
Люди моей страны! Знайте, что иметь свои вещи – необычайная роскошь! Я носил всё, принадлежащее мне, на своём теле и очень гордился тем, что не бегаю по улице нагишом, как это делали мои предки-крестьяне и предки-социалисты.
-- Подстригись, чепуха волосатая, -- говорит мне дядюшка Дмитрий, ставит подзатыльник и проглатывает одиннадцатый пирог. – Смени эти брюки. Ходишь, как девочка. Не был бы ты мне родственник, я бы тебя побил за манеры твои!
И подносит мне кулак под нос. Я в этот момент вспоминаю, как он меня как-то раз побил – дядюшка Дмитрий приносит в наш дом порядок.
Я проглатываю слёзы, кусок хлеба и утыкаюсь в книгу, чтобы ничего не сказать.
-- Что ты сейчас читаешь? – спрашивают сёстры, вырывая у меня из рук книгу.
-- Чехова... – робко отвечаю я.
Честно сказать, был сильно польщён их вниманием. Нет, правда! Это необычайное событие, потому что в последний раз родные сёстры говорили со мной около трёх месяцев назад. Впрочем, я всё равно пустое место, лучше со мной так и дальше не заговаривать.
-- Охи-вздохи! Чехов! Это прекрасно! – они улыбаются, и я улыбаюсь в ответ.
Но они вдруг становятся серьёзными и хмурят брови. Я же в душе умираю.
– Только ты не читай больше Чехова – за это деньги не платят...
– Правильно! – поддакивает дядюшка Дмитрий, доедая двенадцатый пирог.
Сёстры говорят:
-- Ты деньги, деньги домой приноси! Не видишь разве, как маменьке плохо? Ты пиши текста для реклам, за это хотя бы немножко платят...
-- Правильно! – поддакивает дядюшка и выпивает пятый стакан чаю.
-- Или про политику пиши! – сёстры вздыхают и благоговейно закатывают глаза, принимая вид магдалин. – Только партиотично про нашу родную страну пиши! За большую любовь к родине тоже немножко платят...
-- Правильно! – в дядюшкин рот уходит сразу тринадцатый и четырнадцатый пироги.
-- Ты деньги зарабатывай!
-- Правильно!
-- Ты не думая пиши!
-- Правильно!
(Опускаю из рассказа ещё сотню других реплик и восклицаний “Правильно!”)
-- Ты ничего не пиши, -- говорит матушка. -- У тебя всё равно гадости выйдут.
-- Правильно!
И я выбежал из-за стола. Дядюшка доел мой кусок хлеба.
Вот я бегу по улице: калитка в чужой сад, скамейка под вязами, “она” (моя Лидочка). Сидит и ждёт, как раз к минуте назначенной встречи. Любовь моя полна и обширна, поэтому скамейка под “ней” трещит и гнётся. Я рад “её” видеть, но меня не целуют (впрочем, я не обижаюсь). Лида смеривает меня взглядом и сразу спрашивает:
-- Не хочешь начать куда-то выкладывать свои… -- она задумывается и лениво жуётся, -- ...не знаю, как назвать…
Я осмеливаюсь подсказать слово “новеллы”.
-- Да, пустяки свои, -- говорит “она” и жуётся быстрее, багровея и вырастая в размерах.
-- Я выкладываю на сайт с общим доступом.
Лида секунду думает над моими словами, чтобы получше их понять и распробовать, потом продолжает жеваться. Я тем временем трясусь от страха и уменьшаюсь в размерах. Для слабого и зависимого художника нет ничего хуже и ужасней, чем быть непонятым (зачёркнуто слово “глупой”) публикой!
“Она” говорит:
-- То есть… деньги не платят?
-- Пока нет, но я делаю себе имя, -- срывающимся от слёз голосом оправдываюсь (право же, не знаю, что на меня нашло в тот день. Почему я так часто грубил людям, которые мне благодетельствовали на каждом шагу? Охи-вздохи! Чтоб мне в аду гореть за манеры мои!)
-- Да и ладно, пусть тебе ничего не платят, -- машет рукой “она”. – Всё равно твои... эти самые… новеллы ничего не стоят.
И тут я покачнулся, потому что по голове мне слегка пристукнули. Любовь моя громко расхохоталась и скамейка под ней прогнулась чуть ли не до земли. Я обернулся и понял, что по голове мне стукнули лопатой. Это дядюшка Дмитрий увидел меня с улицы и зашёл сказать свой привет. В одной руке он держал лопату, в другой – пирог, который тут же был съеден.
-- Это я любя! -- говорит он. – Представляешь, Никитка, двадцатый пирожок за сегодня ем! Твоя мать умеет их стряпать!
И он в шутку бьёт меня ещё раз. Любовь моя расхохоталась во второй раз, и во второй раз скамейка уже не выдержала. Лидочка грохнулась так, что земля сотряслась. Видать, во мне что-то поломалось немножко в те секунды. Впрочем, это я сам виноват. Да простит мне когда-нибудь любовь моя и дядюшка тогдашнюю дерзость, но я, почему-то, ринулся из сада.
Я бежал и по дороге меня встречали прохожие. Незнакомые попросту интересовались, когда выйдет новый рассказ; будет ли он таким же глупым, как предыдущие, и нельзя ли мне вообще отказаться от писательств. Впрочем, во всём виноват я сам: не стоило позорить свою малую родину и входить в историю как самый глупый и негодный для чтения прозаик.
Бывшие школьные товарищи, встречавшиеся по дороге, смеялись, ибо рады были меня видеть. Мы с ними добрые друзья, и они меня, по старой дружбе, пинали только по ногам. Это, как я считаю, очень благородно с их стороны, ибо если бы мне били в моё кривое лицо, то… впрочем, они бы так не поступили.
В тот вечер я не возвращался домой; убежал от всех знакомых, малознакомых и незнакомых. Где-то под мостом я упал руками в чёрную прибрежную грязь. Поднимаю голову и вижу...
Солнце золотит воздух, природа стоит в ожидании осени. Был только август, но листья уже изжелтели; вода в реке потемнела и затянулась ряской. Над зелёной бурдой пролетали голубые стрекозы и белые мотыльки, что было очень красиво. До того красиво мне было там, что так и остался под мостом ночевать.
Под мостом ночевал три месяца и писал, наконец, что хотел (в том числе и этот рассказ с целью оправдаться перед родственниками, чтобы они, охи-вздохи, не подумали, что я им не благодарен). Кажется, меня тогда настигло всё-таки вдохновение. Но после вдохновения меня настигли близкие и неблизкие люди.
Матушка, дядюшка, сёстры и любовь моя, Лидочка, набросились со спины, связали и сдали в дом умалишённых. Там я был признан самым сумасшедшим человеком в России (впрочем, этим статусом даже можно гордиться), и близкие стали получать мою пенсию. Деньги то были пустячные, но семья радовалась им особо. Видать, они были в восторге от того, что я наконец-то начал приносить пользу.