Глава первая. Тишина между звонками
«Иногда самое страшное предательство приходит не от врага, а от того, кого считал своим самым близким человеком». Эта фраза, когда-то услышанная Максимом на чужих похоронах, прилипла к нему, как банальный, но липкий лейкопластырь: тянет кожу — и не оторвёшь без боли. Теперь, через годы, он думал о ней чаще, чем следовало бы взрослому человеку со стабильной работой и правильным давлением. Но всякий раз, когда память подсовывала запах тёплого подъезда с выщербленной плиткой, дребезг металлической двери и свет из приоткрытой щели — он видел Ольгу. И себя — мальчишку, который мнил себя надёжным взрослым.
После уроков он поднимался к ней на третий этаж, где межэтажная площадка пахла яблоками и батареями. В её квартире всегда было немного прохладно, словно радиаторы стеснялись греть без разрешения родителей. На кухне лежала клеёнка в мелкий горошек, на подоконнике стояли кружки — одинаковые, белые, с тонкой золотой каёмкой, — и ложечки были подогнуты одинаково, будто кто-то измерял изгиб циркулем. Максим приходил «на уроки», но уроки делались смехотворно быстро, будто бы ради того, чтобы освободить главное — время для разговоров.
— Ты опять быстро, — говорила Ольга, заглядывая в тетрадь и морща нос так, будто цифры пахли уксусом. — У тебя почерк, как у врача. Угадывать приходится.
— У врачей хуже, — отвечал Максим, стараясь улыбаться не слишком уверенно, чтобы ей было где добавить свою долю превосходства. — Я могу переписать.
— Не надо, — отмахивалась она. — Всё равно проверять буду на слух. Лучше расскажи, как у вас там на физре: опять ваш вечный чемпион падал, как бедный лебедь?
— Это не лебедь, — говорил он, присаживаясь на край стула, — это утка, Оль. Он падает, чтобы не бежать.
Она хохотала мягко и благодарно, будто он приносил не анекдоты, а тёплые пирожки. Сквозь смех в ней слышалась почти детская усталость: в пустой квартире смех звучит как доказательство, что ты живёшь не одна. И Максим — он же сообразительный — ловил этот оттенок, ловил и втягивал в себя, как пар от только что вскипевшего чайника: вот, мол, я нужен.
Иногда звонил чёрный дисковый телефон в комнате, и Ольга, не снимая шерстяных носков, бежала босиком через ковёр, прижимала трубку плечом и говорила в неё тем голосом, который звучит для родителей — ровно, без смеха и капризов:
— Да, мам… Всё хорошо… Да, делаем. Макс пришёл. Нет, ничего не надо, мы суп подогреем… Не задерживайся… Ага. Поцелуй папу.
Потом она возвращалась и уже другим голосом, домашним, — чуть ниже, с едва заметной хрипотцой, — спрашивала:
— Ты суп будешь? Он несолёный, как жизнь, но тёплый.
— Если ты со мной, — отвечал Максим, и прозвучало это почти как дерзость, хотя он лгал: суп он ненавидел.
— Условия, — поднимала бровь Ольга и шевелила ложкой, словно пеленала её. — Ты солишь суп, я — твою тягу к героям. Мы вечером почитаем, хорошо? Достоевский, как мы любим: люди хотят быть хорошими, а выходят у них серые носки.
— Потому что их никто не стирает, — говорил он, довольный собственной метафорой, и Ольга смеялась, кивала, ставила перед ним глубокую тарелку и кусочек хлеба, на котором было отпечатано чьё-то пальто — так хлеб хранят на батарее, он потом пахнет железом.
Они говорили много и как-то нехитро, и в то же время каждый разговор был чуть глубже предыдущего, будто кто-то аккуратно сдвигал завесу, открывая новые слои. Ольга рассказывала про одноклассницу Лену, которая писала в дневнике, что у неё «туман в голове», и ведь правда: иногда у десятиклассниц ходит туман выше ресниц. Максим делился новостью про учителя географии: тот тихо пил чай, а в термосе было небо — и небо оказалось слишком крепким. Они обсуждали книги и учителей, новости и косяки, и над каждой вещью висел невидимый знак равенства — «мы». Он закреплял его взглядами, короткими ремарками, заботой; она — привычкой быть с ним откровенной и тем особенным тоном «останешься ещё?».
— Оля, — однажды сказал он, и голос прозвенел чуть выше положенного, — ты… когда родители возвращаются, ты не скучаешь?
Она нахмурилась. Присела на подоконник, подогнула одну ногу, как сидят в старых фильмах, и глянула на двор — там скрипела качеля, а на снегу были чьи-то «гусиные лапки».
— Скучаю, — ответила, не оборачиваясь. — Просто это другая скука. С ними я — ровная. Без них я — громкая. А с тобой… — она улыбнулась: криво, взрослой улыбкой, — с тобой можно быть любой, даже плохой.
— Плохой? — переспросил он, искренне удивляясь, потому что «плохая Оля» ему представлялась примерно как «остроумный учебник».
— Ну… капризной, — пояснила она. — Или требовательной. Скажем, сказать: «Не уходи сейчас. Посиди. Мне пусто».
Он вдохнул так, будто воздух действительно внезапно закончился.
— Я не уйду, — произнёс он, и слова прозвучали слишком торжественно, как клятва в пионерлагере. — Я могу хоть каждый день.
— Каждый день не надо, — покачала головой Ольга, и это «не надо» звучало скорее как знание меры, чем как отказ. — Но сегодня — да. Сегодня мне не хочется справляться одной. И… — она замялась, прижала ладони к кружке, — и у меня есть секрет. Маленький. Женский. Так говорят в книжках: «маленький женский секрет».
— Скажешь? — Максим уселся ближе, чувствуя, как пальцы холоднеют, потому что тайна — это, наверное, как инициал на браслете: если она доверит — значит, уже «мой».
— Скажу, — пообещала она, и её глаза сверкнули, словно где-то щёлкнул выключатель. — Но не сразу. Сначала — чай, потом — тест по русскому, потом — музыка. У меня кассета. Подарили. Там, знаешь, поют так, как будто понимают тебя лучше, чем ты сама себя.
— Никто тебя не понимает лучше, чем я, — произнёс Максим слишком быстро, слишком взрослым голосом, и тут же смутился. — Я… я о том, что мы… мы же всё обсуждаем.
— Мы обсуждаем, — повторила она, как учитель, закрепляющий правило. — И это приятно. Но, Макс, — она мягко коснулась его рукава, — иногда женщине надо помолчать. Даже если ей семнадцать. Чтобы мысль долетела до самого конца.
Они молчали. За стеной кто-то переводил мебель, сверху тарахтела стиральная машина, во дворе щёлкал мяч — чужие жизни катились, перебегали, стучали своим порядком, а у них здесь как будто выпал свой маленький снег — белый, шуршащий, который не слышно, если не прислушиваться. Максим ощущал, как в груди поднимается что-то большое и неопределённое — не просто желание поцеловать её, как в глупых фильмах, а, скорее, встать между ней и всем остальным миром; как будто он — заслон, и ничего плохого не случится. Он услышал свой собственный голос, пока ещё не произнесённый, но уже решительный: «Оля, можно я…»
Телефон снова зазвонил. Она вздрогнула, моргнула, как человек, которого вывели из блаженного забытья, и пошла в комнату. В трубке, судя по интонации, была мама: звонки ровные, как шаги по линейке. Ольга отвечала коротко, кивая в пустоту; потом вернулась и, почти виновато, сказала:
— Мамы всё боятся темноты. Даже если дома светло. Просит, чтобы я выключила духовку и не открывала никому. Так смешно: «не открывай никому». А ты же «кто-то». Но ты — свой.
— Я свой, — повторил он.
— Значит, — заключила она, и в голосе была та самая хрипотца, что делала его тёплым, — ты останешься на час. А потом уйдёшь ровно в половине девятого, как примерный мальчик. И завтра придёшь опять. Придёшь?
Он кивнул слишком ревностно. Ему захотелось сказать: «Я всегда», — но он уже учился не пугать её словами «навсегда». Вместо этого он спросил, изображая лёгкость:
— А если завтра у нас вдруг футбол?
— Футбол — это святое, — серьёзно сказала она, и он на секунду оторопел: в её голосе не было ни усмешки, ни вызова. — Только, знаешь, иногда святое — это не там, где шум. Иногда — там, где тихо. Где тишина между звонками. Приходи, Макс. Мне с тобой не страшно.
Он засмеялся, авторучка в его кармане уколола грудь; смешок вышел неровным, как у человека, поперхнувшегося воздухом.
— Приду, — произнёс он. — Завтра. Обещаю.
— Договорились, — кивнула Ольга. — И, Макс… — она подалась вперёд, не касаясь, но делая вид, что вот-вот коснётся. — Секрет — завтра. Сегодня пусть он ещё чуть-чуть дозреет. Как яблоко на подоконнике.
Он ушёл в половине девятого, как и положено примерному. Подъезд гудел веными звуками: лифтом дернуло, будто кто-то уговаривал его на последнее усилие, за дверью на первом этаже сварливо ругались — семейный, усталый, невредный скандал; на улице пахло снегом и бензином. Максим шёл домой, перепроверяя в голове: «завтра — в шесть; секрет — дозреет; я — свой; мне — приходить». Он не знал, что завтра — это всегда опасное слово. Завтра пишет нас заново, но чернила у него бывают едкие.
Дома он поставил ранец к стене, услышал из кухни ложки и тарелки, и вдруг очень спокойно подумал: «Если у меня когда-нибудь будет семья, я буду приходить домой так же — и меня будут ждать». Он думал про Ольгу, конечно: что у неё дрожит ресница, когда она ждёт звонка; что суп у неё несолёный, но с ней — вкусный; что «женские секреты» — не про косметику, а про маленькие страхи, признаваемые шёпотом. Он думал про завтра — как про продолжение дыхания. И в первый раз за долгое время он уснул до будильника, улыбаясь.
А в темноте уже звенела тихая, но упрямая трещинка — как будто в стекле, в привычной ровности: она появится утром, но пока ещё была едва слышна. Завтра, которое обещал Максим, приготовило ему проверку на прочность: тонкую, как золотая каёмка на белой кружке.
Глава вторая. Привычка быть рядом
Вечера тянулись одинаково, и в этом «одинаково» было что-то бесконечно утешительное. Максим привык подниматься к Ольге почти так же, как люди ходят в магазин за хлебом. Он приносил с собой тетради, иногда яблоки из дома или журнал, который случайно попался отцу на работе. Она ждала его уже в носках и в свитере с вытянутыми рукавами — одежда, будто созданная для разговора.
— Ты заметил, Макс, — спросила однажды Ольга, раскладывая по столу учебники, — что люди разговаривают о погоде только тогда, когда не знают, что сказать?
— Да, — улыбнулся он. — Но с тобой я могу обсуждать снег три часа, и всё равно будет интересно.
— Вот именно, — кивнула она. — Потому что мы умеем оборачивать даже скуку в историю. Это редкий дар. Ты — редкий человек, Макс.
Он смутился, поправил тетрадь и пробормотал:
— А ты — единственный.
Ольга притворилась, что не расслышала, но глаза её блеснули.
Они разговаривали много. Иногда тема была случайной — например, про соседку снизу, которая каждое утро ругалась на кота.
— Она кричит: «Уйди с подоконника, бездельник!», — пересказывала Ольга, и её голос передразнивал соседку так точно, что Максим захохотал.
— А кот что?
— А кот смотрит с видом философа. Я думаю, кот там умнее всех нас.
Максим смеялся, но за смехом всегда чувствовал лёгкое напряжение: он хотел, чтобы Ольга видела в нём не только «смешного слушателя», но и кого-то большего.
Поздними вечерами они садились к телефону. Длинный провод позволял ей уходить с трубкой на кухню, а он оставался у себя дома.
— Ну, расскажи, что делал, — требовала она.
— Да что… ел, учил географию.
— Неинтересно. А про мысли?
— Какие мысли?
— Ну… про жизнь, про то, что ты будешь делать через десять лет.
Максим замолчал. Потом тихо сказал:
— Я думаю, что буду приходить домой, и меня будут ждать. Это самое важное.
— А если никто не будет ждать? — спросила Ольга, и голос её стал вдруг серьёзным.
— Тогда я приду к тебе, — быстро ответил он.
Повисла пауза. В этой паузе слышался треск городской линии, гул далёких разговоров.
— Ты всегда умеешь выкрутиться, — произнесла она наконец, мягко. — Ладно. Пусть так.
Иногда они сидели за книгами. Ольга любила, когда он читал вслух.
— У тебя голос спокойный, — объясняла она. — Как будто всё будет хорошо, даже если у героя трагедия.
— А у тебя?
— У меня голос слишком… резкий. Я могу только слушать.
— Нет, — возразил он. — Твой голос — это как колокольчик. Немного дерзкий, но звонкий.
Ольга улыбнулась и прикрыла лицо ладонью, будто он сказал что-то опасное.
Всё это стало привычкой. Она звонила — он приходил. Он рассказывал — она смеялась. Она делилась — он слушал. Для Максима это «мы» было крепким, как обещание. Для Ольги — привычным, как тёплый свитер, который надеваешь вечером без раздумий.
— Макс, — произнесла однажды Ольга, когда он уже собирался уходить. — Ты ведь понимаешь, что мы как семья?
— Конечно, — выдохнул он, радуясь.
— Только не та семья, где «любовь до гроба». А та, где можно сказать всё и не бояться.
Максим замолчал. Для него это значило одно: она — его. Для неё — просто «свой человек».
И пока он спускался по лестнице, сердце его билось громко. Он не знал, что это разные вещи.
Глава третья. Первый сбой
В тот день двор гудел весной: асфальт ещё не просох, но мальчишки вытащили старый мяч и поставили на воротах две куртки. Максим стоял с ребятами, и его вдруг захлестнуло простое, забытое чувство: азарт, когда мяч прыгает от носка к носку, когда все кричат, и никто не думает о будущем, о словах, о тайнах. Ему хотелось снова быть «своим среди своих».
Он достал жетонный телефонный автомат у киоска и набрал номер Ольги. Секунды ожидания тянулись, словно кто-то специально растягивал провод.
— Алло? — её голос был будто из другой комнаты, глухой.
— Привет, Оль. Слушай, я сегодня не смогу зайти. Мы тут… ну, играем. Ребята позвали. Давно не бегал.
Пауза. Тишина такая, что слышно, как мимо проходит трамвай.
— То есть, — медленно произнесла она, — футбол важнее?
— Не то чтобы важнее… Просто разочек. Завтра же всё равно приду.
— Завтра… — повторила она, и в этом «завтра» слышалась тонкая игла. — А сегодня я что должна делать? Смотреть на пустой стол?
— Да ладно тебе, — попытался он пошутить. — Ты же у нас философ. У тебя и кот соседки умнее всех. Скучно не будет.
— Макс, — произнесла она тихо, и тон уже был другой — не капризный, а усталый. — Ты не понимаешь. Я сегодня… не знаю… пустая. Как будто стены давят. Я думала, ты придёшь.
Он помолчал, сжимая холодную трубку. Сердце ёкнуло, но он выдохнул:
— Оль, не начинай. Ну правда. Мы же не муж и жена. Один вечер без меня ты переживёшь.
— Муж и жена, — эхом отозвалась она, и послышался тихий смешок. — Ты даже не понимаешь, что сказал.
— А что я сказал?
— Ничего. Беги за своим мячом.
— Оль… — начал он, но в трубке уже звенели короткие гудки.
Максим повис на автомате ещё несколько секунд. Чувство было странное: вроде бы ничего не случилось, а в груди стало холодно. «Каприз, — произнёс он себе. — Просто настроение у неё. Завтра всё будет, как всегда».
Но завтра, как он знал по опыту, всегда приносит что-то своё.
Глава четвёртая. Картина за дверью
На следующий день Максим поднялся по знакомым ступенькам. Всё было как всегда: облупленная краска на перилах, запах капустного супа с первого этажа, чьи-то шаги сверху. Только сердце у него билось иначе, будто он держал при себе не тетради, а что-то слишком хрупкое.
Он хотел загладить вчерашнее: придумал, что скажет Ольге, как извинится, как снова рассмешит её. «Каприз прошёл, — твердил он себе. — Сейчас всё будет, как всегда».
Он нажал на звонок. Тонкий звон разрезал тишину. Никто не подошёл. Максим толкнул дверь — и она поддалась: видимо, забыли закрыть.
В прихожей пахло духами, которых раньше не было. И смех. Девичий смех, но в нём было что-то новое, незнакомое.
Он шагнул дальше — и остановился.
В комнате у окна стояла Ольга. Она смеялась, запрокинув голову, а рядом с ней был парень. Чуть выше его, с растрёпанными волосами, с тем лицом, на котором было слишком много уверенности. Их губы встретились — легко, нагло, как будто это происходило не впервые.
Максим остолбенел. Тетрадь выпала из рук.
— Оля… — выдохнул он.
Она вздрогнула, обернулась. Парень скользнул взглядом по Максиму и даже не отодвинулся, лишь ухмыльнулся.
— Макс… — тихо сказала она, но не шагнула к нему. — Ты… рано пришёл.
— Я… рано? — голос его сорвался. — Мы же всегда в шесть.
— Сегодня… — она замялась. — Сегодня по-другому.
— По-другому?! — он чувствовал, как кровь стучит в висках. — Ты… с ним?
Парень спокойно поднял руку:
— Эй, парень, ты чего кипятишься? Мы просто разговаривали.
— Разговаривали? — Максим рассмеялся глухо. — Я видел, как вы «разговариваете».
Ольга шагнула к нему, но остановилась на полпути.
— Макс, не делай из этого трагедии. Это… случайность.
— Случайность?! — он поднял глаза. — Ты ждала меня каждый день. Ты говорила… ты…
— Я говорила, что ты свой, — перебила она, и в голосе было что-то усталое. — И это правда. Но… я ведь не обещала тебе ничего большего.
— А для меня это было больше, — почти прошептал он. — Гораздо больше.
Повисла пауза. В ней слышался только шум улицы за окном.
— Макс, — произнесла она, и голос её дрогнул. — Ты хороший. Но ты всегда всё воспринимаешь так… серьёзно. А я… я хочу иногда просто смеяться.
— Просто смеяться? — он покачал головой. — А я думал… что для тебя я не «просто».
Парень фыркнул, будто устал от этой сцены.
— Ладно, я пойду, — произнёс он, бросив взгляд на Ольгу. — Разберётесь тут.
Дверь за ним хлопнула.
Максим стоял, не зная, куда деть руки. Он чувствовал себя так, словно земля ушла из-под ног.
— Оля… — голос его сорвался. — Ты ведь знала, что я… что для меня это не дружба. Ты знала.
Она отвела глаза.
— Может, и знала. Но мне было хорошо с тобой. Спокойно. А это… другое. Я ведь тоже имею право на другое?
— Имеешь, — глухо сказал он. — Но тогда зачем мне всё это говорить? «Не уходи», «мне пусто»… Ты брала меня всерьёз, а потом… вот так.
Она открыла было рот, но слов не нашла. Только прошептала:
— Прости.
Максим развернулся и вышел, не закрыв за собой дверь. На лестнице ноги дрожали так, что он едва удержался за перила. Всё внутри обрушилось: доверие, привычка, надежда. И впервые в жизни он почувствовал не только обиду, но и унижение.
Глава пятая. Разлом
Максим шёл домой, не замечая ни двора, ни мокрых луж, ни ветра, который хлестал по лицу. В голове вертелась только одна картина: Ольга у окна, её запрокинутая голова, смех, чужие руки. Он то замедлял, то ускорял шаг, будто пытался убежать от себя самого.
«Неужели это она? Та же Оля, которая просила: «Не уходи, мне пусто»? Та, что смеялась над моими дурацкими шутками? Та, что говорила, что с ней можно быть любым, даже плохим?..»
Он сел на лавку у подъезда. Руки дрожали.
«А может, я всё придумал? Может, это только в моей голове было — «мы». Для неё это всегда было просто соседство, привычка. А я… я строил замки. Я уже видел нас вместе: как мы будем варить суп, как она будет хмуриться на мои каракули в тетради, а я буду тайком любоваться. Всё это — было только во мне? Тогда выходит, я идиот?»
Слёзы подступили к горлу, но он стиснул зубы.
— Нет, — произнес он. — Не идиот. Просто верил.
Но голос прозвучал жалко.
На следующий день в школе он всё-таки решился подойти к ней. На перемене, возле окна, где обычно они делились яблоками.
— Оля, — начал он, и слова сразу стали горькими. — Я хочу понять. Зачем?
Она взглянула на него спокойно, почти холодно.
— Зачем что?
— Зачем всё это… «ты свой», «не уходи», «мне пусто»? Разве ты не знала, что я воспринимаю это всерьёз?
— Макс, — вздохнула она. — Ты всё время слышишь больше, чем я говорю. Я могла сказать: «посиди со мной», а ты слышал: «будь со мной навсегда». Я просила чаю, а ты уже мечтал о свадебном платье.
— Потому что я любил тебя, — вырвалось у него.
Ольга нахмурилась:
— Любил? Ты даже не знаешь, что это значит. Любовь — это не сидеть в комнате с книжками и строить иллюзии. Это… другое.
— А что это? — горько спросил он. — То, что я видел вчера?
Она отвела глаза:
— Не начинай.
— Я уже начал, — голос его сорвался. — Я не могу так, Оля. Я думал, ты… ты понимаешь. А выходит, я сам себе придумал сказку.
Она резко обернулась:
— А может, и правда придумал. Ты всегда был слишком серьёзен. А я хотела просто дружить.
— «Просто дружить»? — он усмехнулся, но смех был ломким. — А твои «маленькие секреты»? А твои слова про то, что тебе не страшно, когда я рядом? Это тоже дружба?
— Да, дружба, — твёрдо сказала она. — Ты был мне нужен как человек. Но не как мужчина.
Максим замер. Каждое слово резало, как нож.
«Значит, всё. Значит, я был удобным. Заплаткой для её пустоты. А сам — дурак, думал, что мы…»
Он выдохнул:
— Хорошо. Тогда я уйду. И больше не буду приходить.
Она чуть вздрогнула, но промолчала. Только посмотрела в окно.
Максим отвернулся и пошёл по коридору, чувствуя, как в груди рвётся что-то тяжёлое.
«Я ненавижу её, — говорил он себе. — Ненавижу за этот взгляд, за спокойствие, за то, что смеялась, пока я верил. И себя ненавижу — за то, что был слабым. Я — сам себе враг. Я позволил ей смеяться. Я сам дал ей ключ».
Впервые он понял, что злость может быть сильнее любви. Но от этого было ещё больнее.
Глава шестая. Болезнь и белые стены
Максим слёг внезапно. Сначала думал — простуда: озноб, горло першит. Но через пару дней температура поднялась так, что мать вызвала «скорую». Врач, хмурый, как ноябрьское утро, сказал: «Пневмония. В больницу его, без вариантов».
Так он оказался в палате на четверых. Серые стены, скрипучие кровати, запах лекарств и хлорки — всё это будто усиливало его внутреннюю пустоту. Тело болело, но ещё сильнее болела память.
Ночами он ворочался, вслушиваясь в дыхание соседей. Старик у окна хрипел, будто спорил с каждым вдохом. Молодой парень, обожжённый на заводе, стонал во сне. И среди этих звуков Максим оставался со своей тишиной.
«Она целовалась с ним, а я лежу здесь. Какая ирония. Я-то думал, что болит сердце, а оказалось — лёгкие».
Однажды вечером пришла мать. Села на стул, поправила одеяло.
— Макс, держись. Ты ведь у меня крепкий.
Он отвёл взгляд.
— Мам, а зачем крепким быть? Всё равно ведь… — он запнулся. — Всё равно ведь никто не ждёт.
Она нахмурилась:
— Что значит «никто не ждёт»? Я жду. Всегда.
— Ты — да. Но есть такие, ради кого ждёшь сам. А потом понимаешь: они-то не ждут.
— Это про Олю? — мать смотрела прямо, без жалости.
Максим молчал.
— Сын, — произнесла она мягко, — люди разные. Одни держат слово, другие — нет. Но ты не должен ломаться из-за чужой слабости.
Он горько усмехнулся:
— Значит, я сам виноват, что верил.
— Нет, — покачала головой мать. — Виноват тот, кто играет чужими чувствами. Но твоя сила — пережить и не ожесточиться.
Он отвернулся к стене. Внутри всё спорило: «Как не ожесточиться? Я ненавижу её смех. Ненавижу себя за то, что слушал его, как музыку».
Через несколько дней пришёл друг из школы, Саша. Сел рядом, протянул журнал.
— Держи. Чтоб не скучал.
Максим вздохнул:
— Спасибо. Но скука — это лучшее. Скука хоть не предаёт.
— Ты что, совсем? — Саша нахмурился. — Все говорят, ты с Олей поругался?
— Не поругался. Просто узнал правду.
— И что теперь?
— Что… — Максим пожал плечами. — Жить без неё.
Саша помолчал, потом сказал:
— Знаешь, Макс, может, и к лучшему. Ты слишком в неё ушёл. А жизнь — она больше одной девчонки.
Максим криво улыбнулся:
— Хоть кто-то считает, что это к лучшему.
— Я считаю, — кивнул друг. — Потому что ты ещё встанешь. И будешь сильнее.
Эти слова застряли в голове. Он снова остался один в палате, смотрел в потолок и думал: «Сильнее… А если не хочу быть сильнее? А если хочу просто вернуть всё, как было? Чтобы чай, чтобы смех, чтобы привычка быть рядом…»
Но стены оставались белыми и равнодушными.
Глава седьмая. Разлука и армейский шаг
Весна закончилась для Максима в белых стенах больницы, а лето началось на призывном пункте. Доктор, полистав карточку, сказал: «Здоров, годен» — и точка. Так детская романтика закончилась, а суровая реальность началась с короткой стрижки, строевого шага и крика сержанта.
Казарма пахла пылью, солдатскими сапогами и дешёвым мылом. Утро начиналось с подъёма под гудок, день — с бесконечных построений. Вечером хотелось только упасть на койку и забыться. Но память не отпускала. Стоило закрыть глаза — и снова Ольга, её голос: «Не уходи, мне пусто».
Однажды вечером, когда взвод только вернулся с учений, Максим сидел на лавке возле казармы. К нему подсел старший по службе, сержант Лихачёв, высокий, с усталым лицом.
— Ну что, салага, — произнёс он, закуривая. — Тоскуешь?
Максим пожал плечами:
— Может быть.
— Не «может быть», а точно, — сержант усмехнулся. — Видно же. У всех тоска одинаковая: кто по дому, кто по девке. У тебя, поди, по второй?
— Было… — тихо сказал Максим. — Но, кажется, уже нет.
Лихачёв затянулся дымом, выпустил его в сторону.
— Девки они такие. Сначала «не уходи», потом — «иди». Главное — не думай, что ты первый такой.
— Я знаю, — кивнул Максим. — Но забыть… сложно.
— А и не надо забывать, — неожиданно мягко сказал сержант. — Запомни и отпусти. Мы тут все так живём. Кто-то жену дома оставил, кто-то мать. Если всё носить внутри, треснешь.
— А если уже треснул? — спросил Максим.
Лихачёв посмотрел на него долгим взглядом:
— Тогда служба тебя склеит. Не сразу, но склеит.
На следующий день в столовой сосед по койке, худой паренёк по имени Игорь, спросил:
— Макс, ты чего всё время молчишь?
— Думаю, — коротко ответил он.
— О чём?
— О том, что иногда люди ближе, чем семья. А потом вдруг становятся чужими.
Игорь кивнул:
— У меня так же. До армии встречался с девушкой. Писала письма каждый день. А потом вдруг перестала. Думал — заболела, а оказалось — вышла замуж за другого.
— И что ты?
— А что я? — пожал плечами Игорь. — Живу дальше. Здесь некогда умирать от тоски.
Максим усмехнулся.
— Ты прав. Но ночью всё равно возвращается.
— Возвращается, — согласился Игорь. — Только тут нас много. Легче делить боль, чем держать в себе.
Их разговор прервал крик дежурного: построение. Солдаты поднялись, надели пилотки, шагнули строем. Максим поймал себя на мысли, что ритм шагов помогает: раз-два, раз-два — и в голове не остаётся места для её смеха. Но стоило стихнуть сапогам, как снова всплывала она.
«Может, я и правда убежал сюда не от армии, а от Ольги?» — подумал он, ложась на жёсткую койку. И сам себе ответил: «Да. Но от памяти всё равно не убежишь».
Глава восьмая. Письмо из прошлого
Максим получил письмо в ленивый воскресный вечер. Почтальон принес пачку конвертов для части, дежурный вызывал фамилии вслух. Когда прозвучало: «Коновалов! Письмо!» — у него дернулось сердце. Почерк на конверте был слишком знакомым: круглые буквы, лёгкий наклон. Ольга.
Он долго не решался открыть. Бумага шуршала в руках, будто подсказывала: «Осторожнее, здесь снова боль». Но любопытство победило.
"Макс! Ну здравствуй. Давно не писала, да? Ты, наверное, думаешь, что я забыла? Нет. Просто закрутилась. У нас тут всё как обычно: школа, экзамены, ребята. Ты там держись. Не скучай. Ты же сильный. Знаешь, иногда мне тебя не хватает. Ты всегда умел слушать, а тут вокруг все какие-то суетливые. Я помню наши разговоры. Ты же помнишь тоже? Напиши, как ты."
Слова были будто тёплые, но между ними Максим слышал другое. Каждая фраза звучала как поддразнивание. «Ты же сильный», «не скучай» — будто издёвка.
Вечером он сидел на койке и читал письмо вслух Игорю.
— Слушай, — произнёс Максим. — Как ты это понимаешь?
Игорь пожал плечами:
— Похоже на то, что она хочет, чтобы ты остался для неё… как запасной аэродром.
— Вот и я чувствую. — Максим сжал бумагу. — Она пишет, будто ничего не случилось. А я ведь помню.
— Может, она правда не считает, что случилось что-то особенное? — тихо заметил Игорь.
Максим резко поднял голову:
— А как же мои чувства? Как же все эти вечера? Ей удобно делать вид, что ничего не было. А я потом лежал в больнице.
— Видишь, — Игорь вздохнул, — в том-то и разница. Для неё это были просто вечера. Для тебя — целая жизнь.
Максим замолчал.
Позже, на построении, он всё ещё крутил письмо в руках. Сержант Лихачёв, заметив это, подошёл:
— От девки?
— Да.
— И что? Любовь-морковь?
Максим усмехнулся горько:
— Скорее, морковь без любви.
— Ха! — сержант хрипло засмеялся. — Так и запиши в ответ: «морковь съел, любви не нашёл».
— Я не буду ей писать, — твёрдо сказал Максим.
Лихачёв нахмурился:
— А зря. Иногда лучше написать и поставить точку, чем держать всё внутри.
— А если я напишу, она снова будет смеяться надо мной?
— Тогда это уже не твоя проблема. Понимаешь? — сержант похлопал его по плечу. — Ты не отвечаешь за чужие насмешки. Только за свою силу.
Ночью Максим долго не мог уснуть. Письмо лежало под подушкой, жгло, как уголь. Он снова и снова перебирал строки: «Ты же сильный… ты же помнишь тоже…»
— Помню, — прошептал он в темноте. — Но для тебя это смешно. А для меня — рана.
И впервые он почувствовал, что между ними стоит стена — холодная, непробиваемая.
Глава девятая. Перевёрнутый кадр
Вечером, когда рота вернулась с полигона, дежурный снова махнул Максимову конвертом: «Коновалов! Ещё одно». Почерк — тот же: круглый, будто улыбающийся. Внутри — тонкая бумага, запах дешёвых духов и фразы, от которых зудела кожа.
«Макс, привет! Ты не обидчивый, правда? Понимаю, у тебя там служба, всё серьёзно. А у нас выпускной скоро. Представляешь, как смешно — я меряю платье и понимаю, что ты бы сказал: “Бери голубое, оно тебе к глазам”. Ты всегда так точно подмечаешь. Знаешь, мне тебя не хватает… но давай без драм. Ты же мой самый надёжный человек. Напишешь, когда у тебя будет увольнение? Может, встретимся, посидим, как раньше. Ты умеешь слушать. Тебя мне и не хватает — ровности. Целую, О.»
Максим прочёл дважды, потом третий — уже не глазами, а слухом: каждое слово он слышал как интонацию. «Без драм». «Самый надёжный». «Умеешь слушать». Как музыка, в которой его партии — аккомпанемент.
— Игорь, — позвал он, — глянь.
Игорь сел на край койки, пробежался глазами.
— Ну… — начал осторожно. — Тут же всё написано.
— Что — «всё»?
— Что ты для неё — тёплая батарея. Прислониться, пока холодно. А потом отойти. Видишь: «без драм». Это код. Ей нужен ты, но без твоих чувств.
Максим сжал конверт.
— «Без драм»… — повторил. — А у меня внутри — театр с труппой и оркестром.
— А у неё — проходной двор, — без злобы сказал Игорь. — Там люди заходят и уходят. Ты — хранитель ключей.
Максим помолчал, глядя на тёмное окно.
— Слушай, — произнёс он вдруг. — Я хочу позвонить. Прямо сейчас. У нас же сегодня час телефонной комнаты?
— Сегодня, — кивнул Игорь. — Только спроси у себя: зачем? Чтобы подтвердить то, что и так понял?
— Хочу услышать, как она это говорит. Не глазами, — горько усмехнулся Максим, — голосом.
Телефонная комната пахла пылью, краской и чьими-то торопливыми секретами. В будке звенела пустота. Максим набрал номер, и его сердце отбило весь устав за двадцать секунд. Щёлкнула трубка.
— Алло?
— Оля. Это я.
— Макс! — голос ожил, потеплел. — Вот это да. Ты как, живой? Не сорвался в леса?
— Пока держусь. Письмо твоё получил.
— Ну и отлично. Ты не обижайся, ладно? Я же не про то, что не люблю. Я просто… не хочу усложнять. Драма — это красиво в книжках, а в жизни — утомительно.
— А то, что было между нами, — это драма? — тихо спросил он.
— Это было хорошо, — ответила она после короткой паузы. — Спокойно. Ты умеешь делать спокойно. С тобой можно говорить обо всём. Ты… надёжный, понимаешь? Надёжность — сейчас редкость.
— Надёжность — это шкаф, — произнёс Максим. — На него можно поставить всё, что мешает. А шкаф ничего не скажет.
Она рассмеялась — легонько, почти ласково:
— Не утрируй. Ты всегда был моим другом. Самым близким. Просто друг — это друг. А остальное… не обижайся, но я тогда поцеловалась, потому что захотелось. Это не против тебя. Это вообще не про тебя.
— Но мне казалось, — он запнулся, — что мы — это… про нас.
— Макс, — мягко произнесла она, как учитель к непонятливому ученику, — у нас ведь разные «мы». Ты слышал “всегда”, а я говорила “сейчас”. Ты слышал “любовь”, а я говорила “спасибо, что рядом”. Ты слышал музыку, а это был метроном.
— Значит, — он вцепился в край стола, — я был удобным. Запасным.
— Не говори так, — почти обиделась. — Ты был важным. Просто по-другому. Ты — человек, с которым надёжно. А мужчина — это… ну, это когда внутри всё горит. Понимаешь?
— Понимаю, — произнёс он. — Теперь — да.
В трубке стало тише. Ольга вздохнула:
— Не пропадай. Ты мне нужен. Хотя бы письмами. Ты умеешь слушать так, как никто.
— А ты умеешь смеяться, — произнёс он. — Так, как будто мимо меня.
Она не сразу ответила:
— Не хотела тебя ранить.
— Ранит не смех, — тихо сказал Максим. — Ранит разница. Мы правда говорим разными языками.
Она смягчилась:
— Макс, давай договоримся: когда у тебя увольнение, позвони. Посидим на лавочке, как раньше. Без обещаний. Просто чай и разговор. Ты же это любишь.
— Я любил это, — произнёс он. — Но, кажется, любил другое: иллюзию, что чай — это жизнь. А это была… пристань.
— Пристань — тоже неплохо, — скользнула её улыбка в голосе. — На пристани тепло.
— Тепло тому, кто уходит, — ответил он. — А пристани холодно.
Секунда, две. Потом её голос снова стал обычным, деловым:
— Береги себя, ладно? И… не усложняй. Это правда спасает.
— Спасибо за урок, — произнёс он.
— Ой, не начинай с иронии! — она мягко отчитала. — Ты же мой взрослый. Пока?
— Пока, — произнёс он и опустил трубку.
У выхода из телефонной комнаты ждал Лихачёв. Будто знал.
— Дал голос? — спросил вполголоса.
— Дала, — кивнул Максим.
— И что?
— Смеётся красиво, — произнёс он. — И аккуратно складывает слова, как бельё. Только это бельё — не моё.
Сержант прислонился к стене:
— Слушай, у меня была такая. Говорила: «Ты самый тёплый». А потом ушла к другому, потому что там «искры». И что?
— И что?
— Я понял простую вещь, — произнёс Лихачёв. — Если тебя называют «надёжным», тебя уже вычеркнули из списка тех, кого боятся потерять. Надёжное не теряют — его отставляют в угол: будет, когда пригодится.
Максим посмотрел на него пристально:
— Значит, всё это время я был углом.
— Углом — не значит мусоркой, — пожал плечами сержант. — Но если хочешь быть дверью — перестань быть углом. Пойми сам, что тебе нужно.
Игорь подхватил его чуть позже, в дымке казармы:
— Ну как?
— Как в кино, — усмехнулся Максим. — Только без музыки. Она сказала правду. На своём языке. И я её, кажется, наконец перевёл.
— На какой?
— На такой: «Ты хороший, ты мне нужен. Но не так, как ты хочешь. Будь рядом, когда мне пусто, и не требуй, когда мне весело».
— И что ты?
Максим развернул чистый лист, положил на тумбочку, взял карандаш.
— Пишу ответ.
— Какой?
Он долго подбирал слова, шевеля губами:
— «Оля. Спасибо, что назвала меня надёжным. Я правда такой. Но надёжность — это не функция для бесплатного пользования. Я был рядом, когда тебе было пусто. Теперь я буду рядом — у себя. Если захочешь говорить со мной — говори на моём языке: с уважением к тому, что у меня тоже горит. Если нет — пусть будет “без драм”. Но уже без меня».
Игорь молча кивнул, потом неожиданно добавил:
— Ты сейчас не злой. Ты — ясный.
Максим сложил лист пополам, не запечатал.
— Завтра отправлю, — произнёс он. — Или сожгу. Это уже не так важно. Важно, что я понял: её смех — не насмешка. Это звук другого берега.
Он затушил ночник. В темноте казармы тянуло железным холодом, но внутри — впервые за много месяцев — было сухо и спокойно, как после несильного, но долгого дождя. Впереди что-то ещё ждало — и, кажется, уже без «аккомпанемента».
Глава десятая. Смех и тишина другого берега
Отпуск ему дали внезапно — три дня, «на выдох». Командир сказал коротко:
— Съезди, Коновалов. Подыши гражданским воздухом, пока не забыли, как он пахнет.
Сержант Лихачёв, провожая к проходной, сунул в карман коробок спичек:
— На случай, если что-то захочешь сжечь. Бумагу, например. Сгоревшие слова легче забываются.
— А если я не хочу забывать? — спросил Максим.
— Тогда оставь при себе, — пожал плечами сержант. — Но, брат, не путай память с якорем.
В поезде он почти не спал. За окном бежали сумеречные станции, чай в стакане звенел о подстаканник, как солдатский метроном. В голове вертелось простое и странно спокойное: «Если она смеялась над моими чувствами — пусть смеётся. В этом тоже есть жизнь. Я не перестану любить только потому, что мне не ответили по-моему. Но и любить буду по-своему».
Дома его встретил знакомый запах варёной картошки и стиранного белья. Мать поставила на стол глубокую тарелку и присела напротив, глядя испытующе, по-матерински строго.
— Ну? — сказала. — Небо не обрушилось?
— Удержалось, — улыбнулся он.
— К ней пойдёшь?
— Пойду. Но не за тем, за чем раньше.
— За чем же?
Максим посмотрел в окно: во дворе качались качели.
— За точкой, мам.
Он дождался вечера. Пошёл не поднимаясь по ступеням к её двери — в их двор, к скамейке, где они когда-то делили яблоки и тишину. Ольга пришла сама, как будто ихка в воздухе подала знак. На ней было голубое платье — то самое, о котором она писала. Она увидела его и улыбнулась: не виновато и не радостно, скорее по-взрослому — как улыбаются тем, с кем многое прожито и многое потеряно.
— Макс, — произнесла она почти шёпотом. — Ты приехал.
— Приехал.
— Ты… сердишься?
— Я думал, — ответил он, — что злость — это пожар. Оказалось, она — как ржавчина: тихая и медленная. Но её можно отчистить.
— И отчистил?
— В дороге попробовал.
Они сели на край скамейки. Между ними лежала ладонь расстояния — не та, что просит, а та, что бережёт.
— У меня выпускной был, — заговорила Ольга. — Я правда вспоминала, что ты сказал бы про платье. И думала: «Вот бы он был, он бы всё уравновесил». Но…
— Но ты не про это, — кивнул Максим. — Ты про ровность, а не про нас.
— Не обижайся.
— Я не обижаюсь. Я, кажется, понял ваш язык.
Она взглянула внимательнее, как будто искала в нём прежнего мальчика — того, что приносил яблоки и смешные метафоры про суп.
— Ты другой, — произнесла она. — Жёстче.
— Я — яснее, — поправил Максим. — Это не одно и то же.
Повисла пауза. Они слушали двор: собаку на цепи, детский смех, далёкий телевизор с вечерними новостями.
— Макс, — заговорила Ольга осторожно, — я много думала. Я не хотела тебе зла. Просто… для меня это правда было дружбой. Ты был как…
— Как пристань, — подсказал он. — Я помню.
— Да. Тёплая. А тот парень — он был как лодка с мотором. Шумно, глупо, но отчаянно. Я хотела этого отчаяния.
— И нашла?
— Нашла. И потеряла. Он, кажется, уже в другой бухте.
— А я? — Максим улыбнулся краем губ. — Я всё ещё берег?
— Ты — берег, который никуда не уходит. И это… — она вздохнула, — неприлично удобно.
Он не отвёл взгляда:
— А ты понимаешь, что удобство — это не благодарность?
— Понимаю, — кивнула она. — Но я не научилась иначе. Я не обещала, и не смогу обещать.
— И не просил, — произнёс Максим. — Я пришёл не за обещаниями. Я пришёл за словом, которое скажу сам.
— Какое же?
— Я люблю тебя, Оля. И буду любить. Не в смысле «ждать у подъезда», не «таскать молча сумки», не «слушать без права голоса». Я буду любить тебя внутри своей жизни — как музыку, которую ставят не каждый день, но берегут в лучшем чехле. И — да — пусть ты над этим смеёшься. Это будет твой смех. Но он уже не ударит меня в грудь. Он будет просто звуком другого берега.
Она улыбнулась — именно тем своим лёгким смехом, который когда-то резал по живому.
— Макс, ты странный. Это что же получается — любовь без меня?
— Любовь — не аренда человека, — ответил он тихо. — Это то, что у меня внутри. Туда не нужен пропуск.
— И всё же… — она наклонила голову. — Ты ведь знаешь, что я не смогу ответить тебе так, как ты хочешь.
— Знаю.
— И всё равно будешь любить?
— Да. Но теперь — без жертв. Без унижения. Без службы у твоих пустот.
— А дружба?
— Будет, если ты научишься слышать мой язык. Где «надёжный» — не значит «свободно пользуйся». Где «рядом» — взаимно. Где у обоих что-то горит, а не только грелка.
Ольга посмотрела куда-то поверх его плеча — туда, где гасли окна.
— Мне страшно от твоих слов, — призналась она. — В них слишком много взрослости. Я привыкла к тебе как к пледу. А ты теперь — как зеркало.
— Зеркала честнее пледов, — мягко сказал Максим. — И холоднее — тоже.
Они посидели ещё. Говорили ни о чём — про погоду, про армейскую кашу, про соседского кота-философа. Потом Ольга встала:
— Мне пора. Мамы боятся темноты. Помнишь?
— Помню.
— Ты приедешь ещё?
— Приеду. Но уже не как пристань.
— Макс, — остановилась она, — спасибо, что не кричал.
— Кричать — это когда потоп, — ответил он. — У нас — прилив и отлив.
— Прости. За то, что не держалась за тебя.
— Не держалась — честно, — кивнул он. — Нечестно было бы — держать и отпускать.
Они попрощались без объятий. Когда её шаги растворились в подъезде, Максим достал из кармана сложенный лист — тот самый, что собирался отправить из части. Развернул, пробежал глазами: «…Если захочешь говорить со мной — говори на моём языке…» Усмехнулся, чиркнул спичкой. Бумага вспыхнула — коротко, ровно, без драмы, как и хотел сержант. Пепел рассыпался на ладони.
— Ну и как? — спросил Лихачёв назавтра, когда Максим вернулся.
— Сжёг, — произнёс тот. — Не потому что забыл. Потому что запомнил.
— И что решил?
Максим посмотрел в окно казармы, где резалась утренняя полоска света:
— Пусть смеётся. Это её право. Моё — любить без покорности. И… идти дальше.
— Звучит как приказ самому себе, — хмыкнул сержант.
— Так и есть.
Позже, уже вечером, Игорь спросил:
— И всё-таки… держаться будешь?
— За что? — Максим улыбнулся спокойно.
— За неё.
— За себя, — ответил он. — За то, что умею любить и не разрушаться.
Он лёг на койку, усталый, но спокойный и понял: внутри — тихо. Не пусто и не тесно. Тихо — как в библиотеке перед важной книгой. Он не стал закрывать глаза — запомнил этот воздух: без передоза надежд, без кислорода обид. Где-то далеко, за казармами, за двумя станциями и одним двором, смех Ольги, должно быть, всё ещё звенел. Теперь он уже не был ни ножом, ни колокольчиком. Просто — звук другого берега.
А вопрос остался висеть — не как петля, а как знак препинания в конце главы: стоит ли держаться за того, кто никогда не держался за тебя, или мудрее — удержаться самому, сохраняя в себе любовь как выбор, а не как наказ?