Осенью 1941-го курсанты ленинградской школы радиоспециалистов маршировали под джаз. Мобилизованный оркестр никак не мог освоить строевые ритмы и постоянно сбивался на румбу, доводя начальника училища до белого каления. По ночам кто-то свистел наизусть сонаты Бетховена, другой таскал с собой гусли, а сынок известного актера тайком поедал в тамбуре курицу, привезенную заботливыми родителями.
Впрочем, романтика военного быта быстро заканчивалась на кухне, где хозяйничал жирный политрук. Жадно сожрав солдатскую баланду прямо из котла, он потом гонял роту по плацу до утра за то, что курсанты топали одной ногой громко, а другой едва слышно. Такая стихийная демонстрация неприязни. Как потом выяснилось, этот славный товарищ пережил войну и в 1947 году торговал чаем в поезде Москва-Ленинград. Бывший борец за идеалы превратился в обычного проводника, униженно кланявшегося за полтинник на чай.
Но тогда, осенью 1941-го, еще никто не знал, что за полгода военные трибуналы приговорят к расстрелу больше солдат, чем за всю Гражданскую войну. И что джазовые ритмы очень скоро сменятся совсем другой музыкой.
Семьсот тысяч беглецов за полгода
16 августа 1941 года в Кремле подписали документ, который не полагалось публиковать в газетах, но следовало зачитать в каждой роте. Приказ номер 270 превращал любого пленного красноармейца в предателя Родины, а его семью в заложников государства.
— Командиров и политработников, срывающих с себя знаки различия и дезертирующих в тыл, считать злостными дезертирами, — гласил документ за подписями Сталина, Молотова и всех маршалов. — Семьи их подлежат аресту. Самих расстреливать на месте.
Суровость приказа объяснялась просто: армия отступала. Уже 1 июля какой-то новобранец спрыгнул на полном ходу с военного эшелона под Оренбургом, открыв печальную статистику. К концу года органы госбезопасности поймали в тылу 710 тысяч дезертиров и еще 71 тысячу уклонистов от мобилизации. Почти миллион человек решили, что воевать за Родину как-то не очень хочется.
На станции Бузулук милиция за две недели задержала восьмерых беглецов с оружием, 21 июля еще шестнадцать. И так далее, и так далее. Дезертиры бродили по стране целыми бандами, прятались в лесах, создавали собственные поселения. Один товарищ больше года скрывался на дереве в гнезде аиста. Другой три раза сбегал с фронта, каждый раз выдавая себя за отсутствующих красноармейцев с похожими именами.
Тем не менее, цифры впечатляли не только количеством, но и качеством. За первые полгода войны трибуналы вынесли 31 327 смертных приговоров военнослужащим.
Для сравнения: за четыре года Гражданской войны расстреляли 14 675 бойцов. Революционная дисциплина, о которой мечтал Троцкий, наконец заработала в полную силу.
Правда, довольно быстро выяснилось, что командиры начали слишком творчески трактовать право расстреливать подчиненных. Уже в октябре пришлось издать специальный приказ, запрещающий самочинные казни пьяных начальников.
«Мы шутили, болтали, гадали, что будет»
В школу радиоспециалистов как раз к этому времени прибыла с фронта потрепанная дивизия. Для пополнения и приведения себя в божеский вид. Фронтовики выглядели странно: тихие, замкнутые, общались только друг с другом, словно знали какую-то страшную тайну. Зато ели перловую кашу в невероятных количествах. Курсанты, недавно вышедшие из родительских домов, еще воротили носы от армейской баланды, а эти набрасывались на любые объедки в столовой.
— Чего они так едят? — недоумевали вчерашние школьники.
— Поймешь, когда сам поголодаешь, — мрачно отвечали бывалые.
В один прекрасный день всю дивизию выстроили на плацу перед казармой. Курсантам приказали встать рядом. Обычное дело, подумали радисты, опять какая-то проверка или лекция про международное положение. Шутили, болтали, строили предположения о предстоящем мероприятии.
— Смирно! — рявкнул командир.
И тут привели двоих. Без ремней.
Это был нехороший знак, хотя курсанты еще не понимали, насколько нехороший. Опытные солдаты уже догадывались, ведь человека без ремня обычно ведут на расстрел. Снимают, чтобы не повесился в последний момент, лишив государство торжественной казни.
Капитан достал бумагу и стал читать монотонным голосом. Этих двоих военный трибунал приговорил к высшей мере за дезертирство. И сразу же, пока курсанты еще переваривали услышанное, автоматчики открыли огонь.
Просто. Без церемоний. Без последнего слова или сигареты.
После того как врач зафиксировал смерть, приговорённых захоронили тут же, на краю плаца. Это событие, прошедшее без лишних слов, произвело на всех тяжелое впечатление.
Позже выяснилось, что расстрелянные просто ушли без разрешения в город. Повидать родных перед отправкой на передовую. Человеческое желание попрощаться с близкими военная машина квалифицировала как измену Родине. Для укрепления дисциплины устроили показательную экзекуцию.
Как система пожирала своих детей
— Именно тогда в нашем сознании произошел сдвиг, — вспоминал потом один из свидетелей. — Впервые нам стало понятно, что война дело нешуточное.
Впрочем, корни подобной педагогики уходили глубоко в революционное прошлое. Еще Троцкий говорил, что армию невозможно строить без репрессий. В 1920 году расстреляли командира кавалерийского корпуса Бориса Думенко за заговор против советской власти. В 1921-м застрелили на прогулке другого красного командира, Филиппа Миронова. Всего во время Гражданской войны репрессировали от пяти до десяти тысяч бывших царских офицеров, служивших в РККА.
А в 1937-м машина заработала на полных оборотах. Из 767 высших командиров расстреляли 412, еще 29 умерли в застенках. Живыми из лагерей вернулись только 59 человек. Фактически армию обезглавили накануне войны с самым сильным противником в истории.
Но самое удивительное началось уже во время войны. Командиры так увлеклись расстрелами подчиненных, что пришлось их одергивать специальными приказами. В октябре 1941-го появился документ, описывающий вопиющие случаи превышения власти.
— За последнее время наблюдаются частые случаи незаконных репрессий со стороны отдельных командиров, — констатировало начальство. — Нередко эти действия совершались в пьяном состоянии на виду у красноармейских масс.
Логика системы была железной: человеческие чувства объявлялись врагами государственных интересов. Материнская любовь становилась пособничеством дезертирству. Желание солдата проститься с семьей приравнивалось к предательству. Военная машина пожирала тех, кого призвана была защищать.
И самое страшное то, что система работала. Армия держалась на страхе не меньше, чем на патриотизме.
Цена железной дисциплины
К концу войны статистика впечатляла: 376 тысяч военнослужащих осудили за дезертирство, больше миллиона разных нарушителей прошли через трибуналы. Семьи пленных лишали пособий и помощи. Детей военнопленных не принимали в институты. Вернувшихся из плена отправляли в лагеря для проверки.
Показательные расстрелы двух солдат, которые просто хотели обнять родных перед смертью, оказались не исключением, а нормой военного времени. Человеческое в очередной раз проиграло государственному. Впрочем, справедливости ради стоит отметить: многих дезертиров не расстреливали, а возвращали в строй. Из 638 тысяч задержанных беглецов больше половины передали обратно в военкоматы. Система умела не только карать, но и прощать. Правда, прощение тоже было рассчитанным политическим ходом.
Тот курсант, который стал свидетелем расстрела, выжил в войне. Дожил до мемуаров и честно рассказал о том, что видел.