Как-то раз, когда я работала в доме малютки, мне довелось стать свидетельницей удивительной сцены.
Женька, белобрысенький трехлетка со смешными, всё время съезжающими набок очками, крутился под ногами у воспитательниц, прислушиваясь ко взрослому разговору.
А разговор был непростым. В нем, как в калейдоскопе, мелькали детские сиротские судьбы и боль искореженного детства. Беседа стекала тяжелыми каплями фраз «перевод в другой детдом», «отказники», «пьющие родители», «изъятие из семьи». И всё это было так рядом и так буднично-прозаично, что я в очередной раз подумала о том, что пора увольняться, потому что осязание чужого горя пригибало меня к земле и обнажало внутреннее бессилие.
В какой-то момент диалог прервал Женёк, звонко спросив:
― А у меня будут папа и мама? Меня заберут домой?
Вопрос прозвучал оглушительно. Все замолчали, меня охватил ужас ― что же отвечать на это? На долю секунды показалось, что кислород исчез.
― Женёчек, ну конечно, заберут, а как иначе-то?
Довольный Же