Все части здесь
Собрались быстро: мешки, деньги, котомки через плечо, Настя им поесть собрала — в этот раз-то посытнее. Картохи наварила, огурцов моченых положила, двух зайцев вареных, куропатку, рыбы вяленой, хлеба вдоволь, даже молока налила в один бурдюк, а в другой — воды студеной.
Прощались тепло, Настя со слезами.
Глава 16
В избе стояла тишина. Настя сидела, опустив глаза. Дед Тихон встал. Подошел к окну. Глянул в лес, потом обернулся:
— Хат тут у нас пустых две. Себе выбирай, в какой житье заведешь. Чистые оне обе, печи справныя, я их подтапливаю, шоб не занедужили. Столоватьси будешь с намя, а ально хошь — сам по себе живи. Усе тама есть, токма мотри — по-людски живи. Работать станешь — как мы, а не захошь — и говорить неча. Ты ж деревенской, сам разумей — работы по шею. А што было… — он помолчал, потом глухо сказал: — Не нам суд держать. Бог рассудить, Он усе завсегда ведаеть.
Дед помолчал и еще добавил:
— И я не без греха. Неспроста мы тута тожеть. Похожи мы с тобою, да токма мене больша подвезло. Не я в остроге.
Митрофан не ответил сразу. Только закрыл глаза, и по щеке его медленно потекла одна-единственная мужская, тяжелая слеза.
— Остануси, некуда мене, а домой никада низя. Острог мене ждеть тама, однако.
Дед кивнул. Настя не дышала, пока мужчины разговаривали.
…Так и стали жить втроем — неспешно, по-лесному. Митрофан поселился в одном из домов. Настя и ему пошила занавески из мешковины, и со всем остальным помогла, где женская рука требовалась.
Он, когда увидел занавески, крякнул от удовольствия и поклонился в пояс со словами:
— Благодарствую тебе, Настенька, за исцеление да за заботу об мене. Хочь и не достоин я ентого пригляду.
Настя смутилась, прикрыла лицо рукой и убежала.
Митрофан затужил, вспомнил свою дочку… Как они там без него?
«Чижало им будеть без мене! Ну оно как выходить? Хочь так, хочь эндак — без мене!»
Мужики между собой хорошо поладили. Настя больше всего об этом переживала: как они будут?
Но Митрофан по духу оказался близок деду.
Подолгу не сидели — все в деле: или строили чего, или добывали, заготовки на зиму делали — подполы заполняли.
А еще учили Настю, как силки ставить, да капканы проверять. Она слушала — вбирала в себя все: и как заячьи шкурки выделывать, и как рыбку вялить, которой в ручье было немеряно.
Дед откровенно боялся помереть и оставить Настю одну. Теперь же, когда появился Митрофан, который оказался довольно-таки молодым мужиком — всего-то сорок лет, а не как деду семьдесят пять, — Тихон чуть успокоился, но затеи своей учить Настю всему — не оставил.
«Пригодитси, — думал он. — Чай не в деревне таперича живем. А то ишо, мабуть, уйдем с Митькой, — так он стал звать Митрофана, — у Кукушкино, так ей полегша на ентот раз будеть. Усе умееть, и харч у нас таперича знатный. Да и Манька опять жа, Кузьма у яе есть».
Митрофан оказался не только сильным, но и работящим: ни минуты мужик не сидел просто так — вставал самый первый, до зари, ложился последним. И все что-то копался да возился.
Дед молча глядел — и, видно, одобрял. Он по-хозяйски, не суетясь, налаживал быт — дрова колол, Ворона кормил, Манька никого к себе, кроме Насти, не подпускала, норов свой все же показывала.
— Эх и вредная животина! — крякал дед.
Еще Митрофан носил воду, заполняя все имеющиеся горшки да ведра, обихаживал огород, ходил в лес за грибами, ягодой, присматривал за всеми хатами, много не говорил, дело свое знал.
…Как-то Тихон сказал:
— Усе, унуча, запасы наши на исходя, и зима близко. Так засыпеть, што пути-дорожки и Ворон не пробьеть. Муки полмешка, соли горсть, спички… — дед махнул рукой. — Пойдем с Митькой двоем, больша притащим на ентот раз. Мабуть, хочь пару курей да кочета. Надо бы и корову привесть. С козой больно сыт не будешь. Ох и вредныю животину мене бабка подсунула! Силы у нас больша нынча, но и харчей больша надо. Да и гвоздей бы неплохо, и топорище у старого топора пошатнулось — надо новое.
— Деда! Так жа долга? — Настя в этот раз поспокойней приняла новость, но легкая тревога все же пробралась в сердце.
— Три дни унуча! Шибчее не выйдеть. Три дни.
Собрались быстро: мешки, деньги, котомки через плечо, Настя им поесть собрала — в этот раз-то посытнее. Картохи наварила, огурцов моченых положила, двух зайцев вареных, куропатку, рыбы вяленой, хлеба вдоволь, даже молока налила в один бурдюк, а в другой — воды студеной.
Прощались тепло, Настя со слезами. Митрофана тоже обняла, как и деда:
— Дядька Митрофан, а можно я тебе батей буду звать? — вдруг, сама не ожидая от себя, спросила девчушка.
— Можно, родимыя, от чевой жа низя.
Мужик отвернулся, смахнул слезу.
— Ну давай, давай, Митька, чевой ты? Ить итить надоть, — подгонял дед.
И ускакали, лишь Ворон заржал на прощание.
Когда топот стих и лес снова смолк, Настя постояла у порога, прижала ладони к груди и вздохнула: не так, ох, Слава Господу, не так тревожно, как в тот первый раз, когда дед уходил один, и сердце тогда, помнится, разрывалось, будто мир рушился и все навсегда пустело.
Теперь же — легче: дорогу дед знает, да и не сам он, с Митрофаном вместе. А у нее нынче и хозяйство свое имеется: Манька-коза, вреднючая, но все же живая душа рядом, и кормит молочком, а главное, котище — не котенок уже, а настоящий домовой страж, пушистый, ласковый. Кузьма!
Настя разговаривать с ним приноровилась, будто с живым человеком:
— Ну што, Кузьма, одни мы с тобой нынче, — шептала, гладя его по теплой шкурке. — Ты за меня гляди, а я за тебя.
Кот смотрел на нее умными глазами, мурчал и хвостом обмахивал ей лицо, словно понимал каждое слово.
…Дни потекли неторопливо. Настя с утра топила печку, шла за водой к ручью да умыться.
Козу вела пастись на поляну, кота к груди прижимала, разговаривала с ним, будто с братцем. В домах наводила порядок. Все и так блестело чистотой, а Настя еще чище делала.
Ночами не боялась, как в прошлый раз. Спала спокойно, и кот рядом спал, свернувшись клубком, и казалось, будто в доме есть еще кто-то, кроме нее и кота, но от того не страшно было, а спокойно.
Настя, засыпая, слышала, как за стеной ворочается коза, она ее пока в сени перевела, и это тоже грело: не одна.
А в сердце, впервые за долгое время, было чувство удивительное — уверенность, что все будет очень хорошо.
Дед придет, и Митрофан с ним, принесут курей, соль, муку, крупу. А может, и корову приведут. Жизнь налаживается, как-то сама собой. Настя, засыпая, улыбалась.
На третий день она вдруг решила: «А что ж я, усе токма с веником да с козой? Дед с батей в лесу два дни ужо, а я чево ж?»
С утра, напоив Маньку, подоив ее и кота накормив молочком, взяла Настя веревочку, ножичек и пошла по тропке вглубь леса. Вспоминала каждое дедово слово:
— Гляди, унуча, иде травка примята, иде ветка надломлена — там заяц хаживаеть. Тут и ставь.
Ей хотелось самой своих силков поставить, а не дедовы проверять.
Нашла тропочку, что кривилась меж кустов, коленки дрожат, а сердце радуется. Села прямо на землю, стала мудрить петлю, как дед показывал: и чтоб узелок скользил, и чтоб приманка была не абы как, а «по-заячьи». Сложила, натянула — получилось! Еще и веточкой прикрыла.
К обеду проверила — пусто, но не унывала:
— Ну и ладно, завтре будеть, — шепнула и коту все рассказала, как пришла, как живому.
Тот только моргнул глазами, будто понимал, да мяукнул.
Дедовы силки проверила — в каждом по зайцу.
Настя уж не плакала над ними. Сама могла и разделать тушку и шкурку в дело пустить.
Набралось этих шкурок уж ей на шубу. Митрофан обещал пошить к зиме: вроде как обучался скорняцкому делу.
К вечеру, когда снова пришла на свои силки глянуть — ахнула: петля дернулась, и в ней бился совсем маленький зайчишка. Вот тогда сердце ее защемило: жалко. Но тут же вспомнила, как дед учил:
— Житье без добычи быть не можеть.
Слезу утерла, перекрестилась, вынула зверька, прижала к себе и прошептала:
— Прости, не выживешь ты! Вона как ногу повредил. А я тебе зимой вспомню. Тепло мене от тебе будеть.
И впервые в жизни девчушка почувствовала себя настоящей домовитой хозяйкой.
Татьяна Алимова