Алла Борисова, выпускница факультета журналистики 1989 года
"Живут студенты весело от сессии до сессии"
Всегда приятно вспоминать студенческие годы. Какие-то они особенно радостные, светлые; насыщенные событиями. Нет, не учёба, не лекции и знания преобладают в воспоминаниях, а отдельные фрагменты студенческого бытия, скрашивающие ученический труд со всеми его издержками. Интересно и сравнивать: как сейчас и как было тогда. Разница, в моём случае, – велика. Никакого тестирования, обычные экзаменационные билеты, зачётки; далеко не сверкающие чистотой, гладкостью стены, полы, лестницы, да и сами аудитории, иногда с весьма шаткой мебелью, старыми досками и постоянным отсутствием мела или мокрой тряпки, отчего доска всегда была непонятного, слегка беловатого, цвета. Но ничего, – обходились.
Конечно, и уровень, объём и качество знаний, да и требований; количество контрольных работ, рефератов, зачётов и прочего – выглядят весьма солидно по сравнению с тем, что сейчас. Изменился и преподавательский состав. Возможно, за счёт загруженности, изменений в учебных программах вузов, или по какой-то другой причине, однако нет уже, в массовом количестве, таких педагогов, на лекциях которых аудитории были переполнены и мухи могли летать в свободном пространстве, не пугаясь звонкого и особенно насыщенного, благодаря высоте и ширине каменных помещений, голоса лектора.
Сессия – предел мечтаний и искренний повод запомнить всё и надолго. Как раз в этот период и происходило самое интересное. На том факультете, где училась я, помимо марксистко-ленинской философии в особой чести была литература. Не только теория, но и вся история литературы с того момента, когда люди начали что-то облекать в литературную форму: сначала устно, чуть позже письменно. Поэтому объём произведений, как западных, так и русских литераторов был громадным.
На лекциях нам раскладывали по полочкам все подробности и тонкости произведений, попутно вкратце их пересказывая. Но студент – существо особое: зачем ходить на все лекции, если можно пойти куда-нибудь, где интересней, по крайней мере, вместо тех дисциплин, которые не так уж и сложны. История литературы как раз очень подходила под подобный критерий: «Да я же читал всё» – неоспоримый аргумент для своей совести и индульгенция на прогулы. Русская литература второй половины XIX века, например, изучалась ещё в школе. Основа была, и страха перед экзаменом – никакого. Да ещё и преподаватель на лекциях не отмечал отсутствующих: малина – гуляй, не хочу. Кто же знал, что именно в этом нюансе зарыта не одна собака, а целая псарня. Вот и присутствовали на лекциях из всего потока, хорошо, если пара десятков обучающихся лиц.
Состояние лёгкости и беспечности дотянулось до конца первого часа экзамена, когда, как фанера над Парижем, вылетел первый из группы. И мгновенно всё изменилось. Я не помню имени нашего экзаменатора, в памяти остались только фамилия, внешний облик и дымовая завеса, происхождение коей было вызвано непрерывным курением восьмидесятипятилетнего доктора наук – Деркача.
Надо сказать, что, несмотря на демократию, царившую на нашем факультете, никто из преподавателей, да и ректор с проректором, ни на лекциях, а уж тем более на экзамене, не курили. Судя по всему, у Дергача имелось особое, эксклюзивное разрешение курить сколько угодно и где угодно. По крайней мере, никто и никогда ему в этом не препятствовал. Но всё это оказалось мелочью по сравнению со всем остальным. «Шпоры» не потребовались, он спокойно разрешал выходить, даже без объяснения причин, за дверь, и пропадать за нею, сколько угодно, оставив билет, лист бумаги, ручку, зачётку на том столе, где ты расположился. «Экзаменация» каждого горемыки продолжалась не менее 45 минут. Можно было успеть покурить, списать в курилке ответы на оба вопроса, или перекусить в буфете. Вполне реально было съездить пообедать домой и вернуться обратно, чтобы прождать ещё часок, пока тебя пригласят под светлые очи экзаменатора. Парадокс заключался в том, что ничто не могло спасти того, кто добросовестно читал произведения.
Возможно, из-за возраста, или по другим причинам, но у нашего матёрого знатока литературы в голове произошло смещение всех персонажей книг, написанных русскими писателями. И что было ещё ужаснее, – он обожал задавать каверзные вопросы, с этакой проверкой на знание деталей текста.
К всеобщему ужасу, очень скоро выяснилось, что сдадут только те, кто ходил к нему на лекции, даже если ничего и не читали, потому что у этих счастливчиков в конспекте была версия Деркача, а не писателей, сочинивших роман, рассказ, или повесть. У всех остальных шансы равнялись нулю. После второй попытки найти защиту в деканате рухнула и слабая уверенность на официальную поддержку. Двери деканата закрылись изнутри: вмешиваться и спорить с уважаемым доктором наук никто не намерен. Конспекты белых и пушистых студентов мгновенно приобрели невероятную ценность, на их прочтение выстроилась очередь. Кто знал – помогут ли они? Но хотя бы маленький луч надежды пробился сквозь хмурое петербургское небо и скользнул в стены старого здания.
В моём билете первым вопросом была «Леди Макбет Мценского уезда», – подарок, казалось бы. Не тут-то было. Послушав мои разглагольствования, о концепции сюжета, Деркач, игриво и весело сверкая очками, подался вперёд, обворожительно улыбаясь, и чётко выговорил: «Скажите, барышня, а в какой момент, при каких обстоятельствах, в чьём присутствии в этом романе впервые появляется собачка?» Последнее слово прозвучало особенно ехидно. У Лескова никаких собак не было, а та, о которой он спрашивал, действительно была, но только у Чехова. Данное обстоятельство, как я уже знала, спасти не могло.
Пока я несла несусветную чушь, пытаясь сделать на ходу компиляцию из двух литературных шедевров, доктор наук молча докурил очередную сигарету и, прикурив новую, добил меня следующим вопросом: «Да-с, барышня, печально, печально. Если только вы не реабилитируетесь, напомнив мне причину разлуки героя со своей возлюбленной, или хотя бы перескажете, в общих чертах, его последний разговор с этой цыганкой». Разумеется, речь шла об «Очарованном страннике», с точки зрения здравомыслящего читателя-студента, но не педагога, ибо он отлично помнил мой билет: жуткую историю любви, так мастерски рассказанную Лесковым…
Задумчиво вертя в руках презрительно отданную с пустым квадратиком, предназначенным для оценки, зачётку, я расположилась в курилке в ожидании сокурсницы. Настроение – отвратительное, время ближе к вечеру, в мыслях – полная паника: «И как я теперь это сдам?»
Оставалось ждать Ольгу, которая задерживалась уже слишком. Не выдержав, я вернулась и, открыв дверь, заглянула в аудиторию. Цвет лиц моей подруги и Деркача был одинаковым: красным. Я ни до этого, ни после, никогда не слышала в Олином голосе столько ненависти и раздражения: «…через час, или полтора! Но я вам привезу!», договаривая на ходу, она вылетела в коридор. «Идиот!» – складывая в мою сумку конспекты, листы, ручки и одеваясь второпях, Оля не могла прекратить называть его всеми представителями фауны, которых она знала. «Я на такси! Жди здесь. Я этому борову всё привезу…»
Вернулась она быстро. Не снимая куртки, решительно рванула дверь, и пройдя в аудиторию, с грохотом положила на стол два фолианта: учебник и какую-то, явно древнюю, очень пожелтевшую книгу. «Вот, – читайте!» В голосе моей сокурсницы звучала императорская интонация.
Я знала её вопросы: почвенники и славянофилы, а потом кто-то из критиков. Уже интуитивно, опасаясь чего-то, я вернулась в курилку. Сияющая, довольная Оля, появилась там почти через час. И в её зачётке, размашистым почерком, жирно выделялось слово «Отлично», и рядом – личная, теперь уже уникальная, подпись самого Деркача. Это было событием. Ведь похвастаться подобным в тот день могли немногие.
Теперь я уже подзабыла, как и сколько раз мы все пересдавали этот экзамен. Конечно, всё обошлось: никто не был отчислен, сессия закончилась, и мы ушли на каникулы. Однако, со всего потока, а это пятьдесят человек, только одна студентка не захотела сдаваться, только одна, как нас называл Деркач, барышня пошла на конфликт с утратившим память доктором наук, привезла из дома печатные издания, подтверждающие её правоту и выдержала ещё час отчаянной перепалки, пролистывания страниц, прочтения вслух целых абзацев, гневных реплик и явного недовольства и нежелания признать очевидное. Только одна.
P. S. от Григория Иоффе
Аллу Борисову я знаю уже много лет, если не сказать, что энное количество десятилетий, хотя общались мы в основном по телефону. Зато с ее мамой, Раисой Ивановной Борисовой, или просто Ритой, моим первым газетным редактором, мы проработали в «Скороходовском рабочем», лучшей ленинградской газете 1970 годов, без малого десятилетие.
Она пришла на «Скороход» летом 1973 года, когда в газету «Ленинградский рабочий» из редакции ушли сразу пять человек. Образовались вакансии, и она на одну из них переманила меня из редакции местного радиовещания. Так я стал сначала корреспондентом, потом заведующим отделом, ответственным секретарем, а после ее и до своего ухода из газеты – и.о. редактора.
Газета выходила ежедневно, коллектив был большой, и почти у всех сотрудников уже были дети. Мы работали, жили дружно, отмечали в редакции все праздники, какие возможно (кроме дня Парижской коммуны, который не отметил даже дядя Митя), ходили друг к другу в гости, а где-то рядом, в свободное от работы время, подрастали наши детки, некоторые из которых продолжили нашу профессию.
На журфак поступила и окончила его и Алла, дочь Риты. Работала потом на радио, в газетах, в переломные годы занималась бизнесом. И продолжала что-то писать, в том числе и рассказы из студенческой жизни. Один из них вы только что прочли. По времени он относится примерно к тем годам, когда ее мама работала редактором на «Скороходе».
А вместе с этим рассказом Алла прислала мне фотографию, которую я увидел впервые и которой у меня нет. Из середины 70-х годов. Когда мы были молодые…
Слева направо: Рита Борисова, Григорий Иоффе, Адольф Алексеев, Михаил Зубков и Владимир Бейдер. Все, кстати, кроме Алексеева (ВПШ), выпускники ЛГУ.
А мы, здесь и сейчас, продолжаем вспоминать те наши студенческие годы. Присоединяйтесь, друзья!
Alma-mater – СПбГУ-ЛГУ. Первый университет России | Григорий И. | Дзен