— Это Пётр? — голос женский, быстрый, как шаг на каблуках. — У нас собака… странно себя ведёт. Гуляем — тянет к чужому подъезду. Всегда к одному и тому же. К нашему — ни в какую. Мы уже в руки его берём, как мешок, извините. Он скулит, стыдно перед соседями. Вы можете посмотреть?
— Адрес дайте, — говорю. — Проверим, что у вас за «не наш» подъезд такой привлекательный.
Двор обычный: липы, песочница, лавочки со спинками, на стене — объявление про «собрание жильцов по вопросу плитки». Встречает Марина — тёмные волосы, куртка нараспашку, глаза, как две тревожные кнопки. Рядом — муж Игорь, молчаливый, и пёс по кличке Пломбир. Белый, как ватрушка без начинки. Мальчишка Ваня держится за рулетку, но рулетка держит его.
— Смотрите, — Марина кивает на первый подъезд. — Мы живём в третьем. Но каждый раз он тащит именно сюда. Прямо на автомате.
— И что дальше? — спрашиваю.
— Нюхает коврик, садится, не дышит почти, — вступает Игорь. — Потом пытается лизнуть дверь. Соседи ругаются. А домой не идёт. Наш подъезд — вы его тяните, он как на тормозах. Я не понимаю.
— Давайте без теории, — предлагаю. — Пойдём и посмотрим глазами Пломбира. То есть носом.
Мы выходим из их третьего подъезда, обходим дом по полукругу. Ваня держится молодцом, но когда Пломбир видит «нужную» дверь, включается трактор: грудь вперёд, хвост винтом, дыхание ускоряется. Подходит, опускает морду к коврику — резиновая решётка с рисунком «камушки». Действительно сидит и замер — будто на молитве. Потом осторожно облизывает край двери.
— Он что, религиозный? — шепчет Ваня. — Это ж смешно, да?
— Он очень последовательный, — отвечаю. — У собак логика проще нашей, но честнее. Если туда тянет, там что-то есть. Не абстрактное. Конкретное. Пломбир, дай посмотреть?
Опускаюсь, провожу пальцами по краю коврика. Там, где резина подогнута, цепляюсь ногтем и приподнимаю. Из-под резины выглядывает уголок белой салфетки. Салфетка пахнет… ну, как в гастрономе на улице: докторская колбаса, чуть чеснока, немного хруст карандашом — типичный «бутер на бегу». Дальше — интереснее: к нижней стороне коврика скотчем прилеплен плоский пакетик из-под влажных салфеток, а внутри — ломтики варёной колбасы. Два тонких, как письма. Под ними — записка шариковой ручкой: «Для Рыжика. Не шевелить. Р.П.»
— Ага, — говорю. — Нашли мы вашего «магнита».
Марина округляет глаза:
— Это кто-то еду под коврик прячет? Зачем?..
Дверь скрипит, приоткрывается, выглядывает старушка в беретике.
— Вы опять тут? — щурится. — Это для кота. Он приходит утром. А голуби — сволочи — всё растаскивают. Вот я и… Это я, Раиса Петровна. Вы тарарам не устраивайте, у меня всё по расписанию.
— Добрый день, Раиса Петровна, — говорю. — Мы как раз обсуждаем расписание. Просто у ребят пёс — Пломбир. У него нос рабочий, он теперь считает, что это его подъезд.
— А я-то думаю, чего белый к нам стремится, — фыркает старушка. — Рыжик — кот дворовый, интеллигентный. Я ему отмеряю. По чуть-чуть. Тут тихо. А в третьем — дети роняют самокаты. Коту не нравится.
— Нам тоже не нравится, что он рвёт мне руки, — тихо говорит Марина. — Но я понимаю, что кот — живой…
Пломбир в это время с достоинством лежит у порога и ловит аромат от скотча. Вид у него, как у студента на паре: «я понимаю тему, дайте ещё минуту». Я присаживаюсь на корточки, глажу его за ухом.
— Договоримся так, — обращаюсь к Раисе Петровне. — Вы кормите кота, мы не вмешиваемся. Но можно не прятать под коврик? Пахнет сильнее, когда прижато и тепло. И собаки чувствуют. Может, поставим маленький контейнер с крышкой под лавку? Я подарю. Или будем кормить во дворе, около кустов, подальше от подъездов. Рыжик найдёт, он же умный.
— Контейнер, — думает старушка. — А голуби?
— Крышка и дырочка, чтобы просунуть кусочки, — предлагаю. — Голуби крыльями не откроют, кот лапой — да.
Раиса Петровна смотрит по очереди на нас, на Пломбира, на записку под ковриком, вздыхает:
— Я не хотела никому мешать. Просто Рыжик… ну, он же приходит. А тут в подъезде тепло. Ладно. С контейнером — давайте. Только вы мне поможете, у меня пальцы мерзнут.
— Поможем, — кивает Игорь. — И коврик… давайте я вам новый куплю. Этот какой-то липкий уже.
— Ой, купи, сынок, — мягко улыбается она. — Этот я от соседки взяла, когда она уезжала в санаторий. Он и правда липкий.
Пока разговариваем, Пломбир тихо стукает хвостом по бетону: «идёт конструктив». Я поднимаюсь:
— А теперь давайте проверим наш подъезд. Почему туда не хочет? Может, там есть что-то, что у него вызывает «не заходить».
Мы идём в третий. У их двери свежая накладка на пороге, коврик-кокос — жёсткая щётка. Пломбир у двери тормозит, нюхает, слегка морщится. Я ладонью провожу по коврику — пахнет… сильной «чистой свежестью», но не той, что «лес после дождя», а такой, которая бьёт по носу в уборной на вокзале. Видимо, кто-то щедро пролил «универсальный антипятно-средство» пару дней назад.
— Чем коврик обрабатывали? — спрашиваю.
— Я вчера мыла, — Марина смущается. — Средством, которое «100% уничтожает запахи». Там написано было, что «для всего». Я и залила. Чтоб не пахло псиной. Извините.
— Всё правильно хотели, — говорю. — Только для собаки «ничем не пахнет» — это громкий химический запах, который забивает все нормальные. Ему неприятно — он и уходит в подъезд, где пахнет… ну, колбасой, например.
— Колбасой, — эхом повторяет Игорь и уже улыбается.
— Давайте сделаем так, — предлагаю. — Коврик — промыть просто водой. Без «химии-победителя». Сушить на лестнице. Порог — протереть влажной тряпкой. В прихожей убрать распылители. И пару дней — спокойно заходим, не тащим, не уговариваем, просто стоим и молчим. Даем Пломбиру решить. А к первому подъезду — не подходить, чтобы не подкладывать ему «крючок» из запахов. Контейнер для Рыжика поставим во дворе. Проверим, кто кого переупрямит — нос или привычка.
— А если он опять ляжет и включит режим «я тюлень»? — уточняет Ваня.
— Тогда мы будем тюленями вместе, — улыбаюсь. — Но минут пять. Потом отойдём чуть-чуть, кружок по двору, ещё подойдём. Без нервов. Собаки чувствуют наше «надо сейчас», и им от этого только сложнее.
Марина смотрит на коврик, будто видит его впервые:
— Я же хотела, чтобы у нас «чисто»… А получилось, что ему — «остро». Поняла.
— Это нормально, — отвечает Игорь. — Мы всё время делаем вид, что живём носом меньше, чем есть на самом деле.
— Мы все живём носом, просто не признаёмся, — добавляю. — Я, например, клинику узнаю по одному старому запаху спирта, который никуда не выветривается. И у каждого двора — своя «подпись».
Раиса Петровна подходит, протягивает мне сложенный вчетверо прозрачный контейнер.
— Я дома нашла, — говорит. — Крышка плотно закрывается. Дырочку сами сделаете, я боюсь ровно не получится. И вы Ване объясните, что собаки — они не вредничают. Они честные.
— Я уже понял, — серьёзно кивает Ваня. — Он просто нос. Большой такой.
— Самый главный орган, — подтверждаю.
Мы идём во двор. Игорь ножом аккуратно прокалывает в крышке узкую щель. Раиса Петровна торжественно кладёт внутрь два кусочка «докторской».
— Рыжик придёт в шесть, — сообщает. — Он пунктуальный. Как мы в молодости на работу.
— Будем готовы, — киваю.
Вечером захожу к ним ещё раз — мимо, на вызов рядом. У их двери коврик сохнет, пахнет дождём и верёвкой для белья. Пломбир подходит, нюхает, смотрит на нас: «можно?» Марина не говорит «иди», не тащит. Просто стоит. Пёс делает шаг, второй, проходит порог и отряхивает лапы так, как будто у него репетиция в Большом. Спокойно. Без концертной программы «лягу и умру».
— Видали? — шепчет Игорь.
— Видал, — говорю. — Но не удивился. Вы же коврик помыли.
— И колбасы больше нет, — серьёзно сообщает Ваня. — Контейнер у лавки, кот ел. Мы засекли время… ой.
— Вань, — усмехается Марина. — Мы не засекали. Мы просто гуляли мимо.
— Ну да, — сдаётся Ваня. — Просто гуляли.
Раиса Петровна машет издалека — сидит на лавке, контейнер рядом, пустой. Она не зовёт, но понятно, что всё идёт по расписанию. Собаки ходят, как трамваи, по рельсам привычек. Иногда рельсы проложили мы. Иногда — бабушка с докторской колбасой. Главное — вовремя увидеть, что под ковриком.
— Спасибо вам, — говорит Марина уже в подъезде. — Я бы сама не догадалась поднять коврик. Думала — «наш упрямый». А он… честный.
— Он — нормальный, — отвечаю. — А «не наш» подъезд просто был вкуснее. Теперь ваш подъезд пахнет домом. Этого достаточно.
Я выхожу во двор. Липа шуршит, кошка чёрная с белым носом скользит между кустов — видимо, тот самый Рыжик, игрушечно-парадоксальное имя. Ветер приносит запахи супа, мокрой куртки и чей-то стирки. Двор живёт своим носом.
Сажусь в машину, записываю в блокноте: «Коврики — это карты. Иногда под картой кладут приманку. Собаки читают быстрее нас». Поворачиваю ключ. Никаких отчётов, никаких «срывов». Просто вытащили из-под коврика лишний запах — и дом нашёлся сам.