Терапевтический рассказ. Все герои и ситуации вымышлены, все совпадения случайны.
Марина была красавица: волосы цвета гречишного мёда, светло-персиковая кожа, глаза как крупные спелые налитые золотой зеленью виноградины, и в каждой – по одному чёрному семечку-зрачку… Удивительные глаза.
Знала Марина, какая она красавица, ох, как знала. Ценила себя очень, любила свои волосы, свои глаза прекрасные. Очень любила украшать своё молодое упругое наливное тело и любоваться, любоваться, любоваться: отражениями себя в глазах смотрящих на неё с восхищением мужчин и женщин, в зеркалах и зеркальцах, своих и одолженных у подружек, в огромных витринах и затонированных окнах чужих иномарок и родных пыльных «девяточек».
Знала себе цену девочка. Лишний раз никого к себе не подпускала. Вот ещё, с кем попало связываться – очень строга была к парням. Кесарю – кесарево, королеве - только короля! А парни в маленьком нашем сибирском пгт - посёлке городского типа то бишь - ну, не то чтобы даже прынцы, и до рыцарей порой не дотягивали. Вот и не рисковали подходить. Бывало, кто-то и предпринимал попытки – красивая всё ж девка-то, притягательная, - но тут же получал презрительный отпор от зелёных глаз и изящной головки, слишком быстро отворачивавшейся на изумительно-тонкой и нежной шейке от наивного претендента, полыхнув вуалью медовых волос: «Ну куда ты со своим рылом, чучело лохматое? Такая красавица не для тебя!»
Вот уже и слух пошёл, что Маринка неприступная совсем, и что, может, и не найдётся никого, на кого взглянула бы с любовью эта богиня красоты скромного пгт.
Но вот однажды – конечно, должно было положить конец такому надругательству над мужским народонаселением как знать, может и наколдовал кто? – появился в нашем поселении приезжий. Ну как приезжий, в общем-то свой и далеко не новенький, а только хорошо забытый «старенький» вполне себе ещё молоденький – особенно, ежели считать, что у некоторых мужчин сороковник это ещё подростничество - паренёк Коля. Ну, Николай, короче. Не, лучше скажем по-нашему, как привыкли в посёлке: Колян.
Уехал, значит, Колян на заработки, когда Маринка ещё не вошла в невестин возраст и не налилась своей медовой красотой в должной мере, потому как-то он её раньше и не примечал особо. А тут вернулся блудный сын на историческую родину, раз только увидел и прям обалдел.
- Чего смотришь, не по нам девка, - младший брат его, Никита, махнул рукой с досады. Он давно и сильно любил Маринку. Но она была совершенно неприступна в своей девичей гордости. Никита стоически переносил отвержение, но надежду почти утратил.
А Колян-то наш… Колян прищурился. Колян задумался.
- Ну, брат, это мы ещё поглядим…
- Да чего? Гляди – не гляди – она ж всех отшивает. Никому не подступиться. Такая красивая, и такая недоступная...
- Хм…недоступная, говоришь… - Колян ухмыльнулся.
Красивых женщин он очень ценил, любил. Да кто ж их не любит, спросите? Только Колян особенно любил: так, как любят трофеи. Или добычу. А как добыл добычу, так и всё – съесть тебя, да и дело с концом, либо – вон, стой на полке, напоминай о сладостных минутах бытия. Всё. Всем спасибо, все свободны.
В этом плане разные они очень были с Никиткой, хоть и одни родители их вроде растили. Колян потому из посёлка и рванул – шило в одном месте. Всё мало ему было, причем всего: и городка мало, и девок мало, и денег, и развлечений, и жизни. Мало и всё тут. А теперь вот вернулся. Потому как прогонялся за чем-то в своей жизни неуловимым, да и пообтрепался так, что пришлось к родным за помощью возвращаться. Ну а что родные, конечно, приняли блудного своего Колю. Своё ж дитя родное, как не принять. Мать, конечно, сразу приняла. Батя – так, позадавался, но вскоре и он размяк, прослезился, да обнял бандита. Приютили: авось успокоился старшенький их сынок, навидался больших городов, высоких гор да глубоких ям, набаловался. Глядишь, осядет, работку какую приличную подыщет, женится, да и заживёт матери с батей на радость, спокойной благодатной жизнью тихого российского пгт N.
Только это они так думали. А Коле бы только раны зализать да снова на волю вольную, раздольную. Не жизнь ему тут. Были б хоть какие деньги, так не вернулся бы ни за какие коврижки. Чего ему тут делать-то в этом захолустье? У него другие планы на жизнь. У него потенциал! А не то, что у всяких прочих… «Коля вам ещё всем покажет! Вы ещё узнаете Коляна!» Так он частенько думал, особенно, что парадоксально, когда ну совсем был край с деньгами и перспективами. Только вот что конкретно он покажет? И кто узнает? На эти вопросы Колян бы и сам ответить не смог. Только чувствовал свою неописуемую – как ему казалось – мощь и великое светлое и непременно богатое будущее. Как оно должно было, это развеликое будущее, в его жизнь войти, он тоже понятия не имел. Вероятно, просто в один прекрасный день должно было это будущее величие и неземное счастье свалиться на Коленьку, как например, кирпич. Ну вот как-то так он это себе представлял. Только в отличие от кирпича – чтоб безболезненно.
И тут – бац! Маринка. «Да-а-а-а-а… Такая девка мне подойдёт на время восстановления моих сил и израненных нервов. Сгодится…», в задумчивости протянул себе под нос Колян и уставился на Маринку.
Маринка тоже, конечно, не лыком шита. Не привыкать ей было к взглядам парней. Но этот… Он как-то особенно смотрел. Другие – вроде как с уважением, с любовью, с восхищением смотрели, с мечтанием… А этот - будто на рыжую белку голодный волк… Пристально так. Нагло даже. Нет, ну это вообще нахальство какое так смотреть! Так смотреть на Маринку вообще не положено! И она хмыкнула и отвернулась. Ушла стремительно на своих газельих ножках.
А он в след смотрит всё так же по-волчьи. И взгляд этот нахальный на её волосах, плечах, руках, спине… ох, и на всём том, что ниже – горячий след оставляет, томящий такой, разъедающий одежду и местами даже кожу…след. Маринка пришла в замешательство. Никогда такого она не ощущала. Она была сражена и покорена, ведь прилюдно этим самым взглядом он совершил с ней то, чего с ней ещё никто и никогда не совершал в принципе. Её молодое лоно налилось густым медовым жаром, как спелое яблоко, затомилось, сладостно набухло.
«Боже мой… - обомлела Маринка, прислушавшись к новым для неё ощущениям, - неужели это Он. Тот Самый, мой Единственный… Не такой, как всё это быдло… Суженый».
И всё. Вот так нехитро была свергнута медовая королева сибирского пгт N.
Встречались они ежедневно в старенькой машине Колькиного бати. Он ласкал её, доводя до исступления, но не нарушая покамест сакральной королевской неприкосновенности. И ласки эти сопровождались проникновенными медовыми речами, заливаемыми с истинно вассальной преданностью в очаровательные розовые ушки прекрасной королевы: «он просто без ума… она сногсшибательная звезда… её ждёт великое будущее…модели…великой актрисы… они уедут…уедут в Москву…их двоих – и только их двоих, так непохожих на всё это окружающее поселковое быдло - ждёт слава и невероятные перспективы… непременно богатая и полная роскоши и развлечений жизнь...жизнь двух великих звёзд, которым суждено сиять и ничего больше…» И Колян опускал свои крепкие уверенные пальцы в медовые потоки её волос и целовал сквозь блузку острые коричневые соски, набухавшие от щедрых ласк и не менее щедрых и сладостных обещаний великого, истинно царственного будущего...
- Хочу… да… как же я хочу… так… - тихим шёпотом постанывала гордая и неприступная красавица Маринка, открывая в себе какие-то ранее неизведанные бездны сладостной женской ведомости и податливости, - Коленька, любимый мой, мы поженимся… - и звучало это отнюдь не вопросом, а счастливым утверждением уверенной в любви своего преданного вассала королевы. А Колян, как часто это принято у молодых и лихих людей его склада, затыкал ей рот поцелуем, не отвечая ни на какие королевские статуты никак…
Так прошло недолгое сибирское лето.
- Я завтра уезжаю.
- Как уезжаешь? – опешила Марина, куда?
- В Москву. Там парень один говорил, халтурка есть неплохая, денежная. Поеду… Надоело мне уже тут. Не могу я в этом захолустье и с этим быдлом долго, - и Коля сплюнул, застёгивая небрежно на голом поджаром теле рваные по моде варёные голубые джинсы.
- Тогда и мне надо собираться…- забеспокоилась Маринка, - мне нужно будет тогда с магазина срочно уволиться… Бабушке сказать – обрадуется! Мать на свадьбу, может хоть придёт… а не придёт, так и ей же хуже, не увидит больше свою дочь - ха-ха… А я известной стану, вот тогда и посмотрим, кто у кого в ногах валяться будет! Ой, отец напьётся… У него всё повод. Как думаешь, Коленька, может, не говорить-то отцу, а то испортит нам праздник, опозорит, а нам всё-таки в Москву после свадьбы?
- Да с чего? – Колян уставился на королеву не по-вассальски, - я один собираюсь. Ты-то зачем. В Москве баб хватает.
Марина опешила… Простыня под ней вдруг стала такой ледяной, что тут же захотелось вскочить и убежать, но она осталась лежать неподвижно, как замороженная. Женская безусловная податливость, исследуемая всё лето гордой Маринкой и принесшая ей столько ошалелых минут экстаза, теперь работала против неё. Руки невозможно было поднять.
- Как… хватает… наше будущее… ты же обещал… - едва шевеля от могильного холода губами проговорила она.
- А вот этого не надо, краля! – Колян подступил к ней, навис, заслонив свет старенького бабушкиного бордового торшера с кистями, - ничего я тебе не обещал. Сама напридумывала сказок. Я тебе что, джин что ли какой из бутылки, желания твои исполнять? Ни жениться, ни с собой брать я никогда и никого принципиально, дурёха, не обещаю! Только вот толку мало в моей предусмотрительности и ответственности. Вы, бабы, почему-то такой удивительный народец, что вечно норовите мужика захомутать! Вот те, поняла!? – и чуть ли не в нос всё ещё лежащей на ледяной простыне Марине уткнулся неприличный жест.
Марина съёжилась, натянула одеяло на обнажённую грудь.
Коля посмотрел на неё презрительно.
- Да и ты не та теперь стала. Чёрт-тя знает, другая какая-то, совсем не как раньше была. Если б какая раньше, так я может и взял бы… Ты ж раньше аж светилась вся золотом! Шла такая ножками своими тюк-тюк, тюк-тюк… Загляденье! Королева гордая, неприступная! А теперь – ты сама на себя посмотри, кому ты нужна-то теперь? Вместе ехать она собралась! Нет, вы посмотрите на неё! Ишь, шалава-шалавой, ходишь за мной везде по пятам, стыд совсем потеряла, т**х вымаливаешь соплями, а всё туда же… Ишь, размечталась она. Вот умора…
И он просто так вот ушёл. На следующий день Колян уехал, вытреся с матери все наличные деньги.
Марина заболела. Тяжело заболела воспалением лёгких, будто и в самом деле сильно простыла. Сердобольная бабушка, которая была за место далёкой от материнства Маринкиной родительницы, да алкоголика-отца, и ничегошеньки не знавшая про любовные экстазы и планы величия молодых людей, всё удивлялась, как внучечка умудрилась так простыть, ведь сентябрь-то вроде тёплый выдался на удивленье?
Но ничего, на бабушкиной заботе, малиновом варенье и живительных сибирских травках через месяц всё же Марина стала поправляться понемногу, худо-бедно ожила. Вроде как и мёд в волосах снова начал слегка поблёскивать.
Первый раз вышла она на прогулку с подружками пройтись по нашему городку, немного посидеть в почти голом необустроенном сквере с остовами деревьев и лавочек. День хороший, тёплый, почему бы и нет, да и сколько можно киснуть-то? Идёт, с подружками беседует, а сама всё в лица встречных парней вглядывается… И тут ноги подкосились… Он… Не уехал! И сорвалась резвая стайка мыслей-мотыльков: остался ради неё… не приходил потому, что наговорил глупостей… да, ему было стыдно! … но он её любит! любит! любит! И тут мотыльки все разом сгорели, нарвавшись на костёр — это был не Он, а его брат Никита.
Увидев Марину, Никита сразу её и не узнал: ни звериной гордыни, ни презрения в зелёных глазах… Напуганная какая-то, бедная, будто просящая и ждущая… «Господи, как она на собаку-то нашу старую похожа, оказывается – само пронеслось у него в голове, - Блин, да что ж я такое говорю, это ж Маринка! – будто отряхнулся он от наваждения».
Или не наваждение это? Его сердце сжалось от какой-то необъяснимой жалости, которую Никита принял, конечно же за возвращение своей старой безответной любви, и решил, что любит он Маринку крепко, как и прежде, и что никуда ему не деться от этой любви. Может быть, стоит попытать счастья снова? А вдруг? О деяниях брата своего на службе ея величества пгт ему, бедняге, ничего не было известно.
И таки да, именно что вдруг… Вдруг медовая неприступная королева стала подпускать его к себе… Никита, разумеется, обалдел от счастья. Не ожидал. Совершенно не ожидал. Подпустила. Проводить позволила. Поговорила. Посмеялась над шуткой… «Господи, спасибо тебе, Господи! Верую в тебя!»
Марина теперь была рада такому доброму, нежному и заботливому кавалеру, хоть и оставалась в душе к нему холодна. А как не радоваться? - всё для неё делал, буквально на руках носил, подарками заваливал, комплиментами, в любви по десять раз на день признавался, бабуле теплицу сделал новую, забор починил и платок подарил шерстяной… Не парень – мечта любой девушки, какой хороший. Достал даже…
«Растопить ли тебе лёд сердца моего, Никитушка? Эх, боюсь, что никогда не растопить, родимый ты мой», часто думала, глядя на него со сладкой застывшей улыбкой, наша сибирская медовая королева. Думала, смотрела на оглушённого любовью, как глухарь на току, жениха своего, да вынашивала в оледеневшей душе своей коварнейший план мести…
- Батя, матушка, это моя невеста, Марина. Прошу любить и жаловать, как говорится. Хотим вот пожениться…. Вот… - и стоит счастливым самоваром, не знает, что ещё сказать.
Мать с отцом, конечно, были рады – хоть один сын порадует их внуками! Принялись поздравлять, целовать… Маринка, конечно, красивая такая. Самая красивая невеста будет «ихняя»!
И правда, никогда ещё таких красивых невест не видывали люди нашего пгт. Платье Маринке бабушка сама сшила небесно-голубое, чтобы подчеркнуть красоту волос. Да и от белого почему-то внучка отказалась. Ой, да и ладно, в голубом ещё краше вышла! А жених-то, жених! Счастливый, уверенный, гордый! Таким гордым петухом вышагивать стал, будто вся Маринкина прежняя гордость и неприступность ему передалась. А Маринка-то, Маринка… Ещё краше стали её виноградные глаза, опушенные долу. Ещё нежнее и тоньше стала персиковая шейка, слегка склонённая от скромности - само смирение божие. Как же идёт невестам скромность – сияние чистоты, непорочности, стержень всей семьи, любви и верности мужу, лоно материнства...
…И тут все увидели Коляна. В узком по фигуре модном костюме с фиолетовым отблеском, с бутоньеркой алого цвета, под руку с такой выразительно грудастой блондинкой, что батя чуть самогоном не поперхнулся. Мать перекрестилась.
- Ну что, молодые, свадебку затеяли, я гляжу.
- Брат, спасибо, что приехал! Я так рад! Садись за стол! Жаль, что ты в загс опоздал, - вскочил с места самый счастливый на свете и самый гордый жених…
- Погодь, родной, - Колян отстранил Никиту, продвигаясь дальше во главу стола.
Все гости, замерев, тоже направили взгляды туда, куда так целеустремлённо двигался Колян. Невесту, которой ещё минуту назад так любовались, было не узнать: подбородок заострился и устремился вверх, на шее пульсировали вены, зелёные глаза снова вспыхивали победными пожарами гордыни, губы искривились в презрительной и насмешливой улыбке. Шелуха непорочной девы слетела. Перед гостями стояла прежняя, неприступная и гордая Маринка. Даже ещё хлеще, чем прежняя… Вроде как и Маринка, только какая-то нечеловеческая...
- Получи, скотина, - процедила она сквозь зубы с такой злобой, что от ужаса глаза не расширились только у грудастой блондинки, нехитрый мозг которой был настолько загружен задачами правильной подачи своей надутой силиконом груди, накачанных губ и коровьих искусственных ресниц, что на анализ любых других жизненных ситуаций просто не хватало мощности.
Колян остановился. Но не много у него ушло времени на то, чтобы прийти в себя. Он деланно ухмыльнулся. Посмотрел Маринке в глаза и сказал громко, так, чтобы слышали все:
- Поздравляю, брат, ты выбрал себе самую лучшую, самую красивую во всём нашем благодатном городке… б**дь!
Никита не сразу понял, всё стоял лыбился, как идиот. Но кто-то из друганов толкнул, шепнул… Дошло. Никита проморгался, рванулся, осатанел. И вот уже младший брат бил лежащего на полу старшего ногами, не разбирая, где что… В мясо бил, в ярости бил. Но старший – что было ещё гаже и ужаснее самого факта такого избиения – хохотал при этом и продолжал выкрикивать совсем омерзительное: «Да е**л я эту твою кралю! Дурак! Ну, б**дь, как ловка, как облапошила нас обоих! Б****кое отродье! Ха-ха-ха-ха… Куда ж ты смотрел, идиот тупорылый, это ж голимая шалава-шалависсима!»
Ну, и всё в таком духе…
…Так что первая брачная ночь прошла у молодых, сами понимаете, как: в рыданиях, в признаниях, в слезах, в попытках объятий и в ударах по лицу, и в словах ненависти и обиды, и в цепляниях за брючины, и в «прости», и в ответных горьких-прегорьких, самых горьких на свете слезах, и в безысходности, и в стыде перед людьми, и в жалости к себе, и да, в любви тоже… Как минимум, одного-то из двоих новобрачных точно.
И оба были на таких нервах, что трясло будь здоров, аж страшно стало, как бы не сойти с ума. А потом раздался стук. Открыли скоро – ведь никто не спал и не думал даже раздеваться в первую-то брачную, куда там. Это был старенький батя с бутылкой самогона. Налил молча два гранёных стакана с горкой.
- Пей, – протянул один жениху.
- И ты держи, дурёха, - второй – невестке, пейте до дна при мне сейчас же. А то сил уже нет слушать вас, черти окаянные… И так позору сколько, так ещё и поспать не даёте…
Выпили… И свалились, в чём были. А наутро, проспав и не умывшись, пошли исповедываться и венчаться. Батюшка, конечно, головой покачал укорительно. Но чего только не увидишь в российской глубинке – обвенчал хмурную невесту в утратившем всякую свежесть небесно-голубом платье, да жениха с масштабными синяками под обоими глазами.
И начали молодые свою жизнь. Ну что, как… Ну, как начали, так и продолжили. Шестерых детишек народили. Каждый раз вот так же, с помощью самогона. Ведь так и не смогла полюбить огненная королева ненавистное орудие своей мести. Вот и вливал в неё Никита каждый раз по два, а то и по три стакана, чтобы только прикоснуться к ней, не говоря уже о прочем. Ведь на дух не переносила Маринка своего мужа. Он в сарай, где жена работала – она в хлев. Он в кухню ей помочь, бывало, придёт – она в огород тут же, мол «срочно зелени надо». Он в комнату, где Марина уткнулась в сериал – ей срочно «готовки много», убежит в кухню. Он в постель, увидев, что утомилась и прилегла вроде – она тут же бывало вскочит, даже если сонная совсем и уставшая, да давай рыдать у окна или «что-то прогуляться захотелось», или «голова разболелась, пойду за таблеткой», или «живот что-то скрутило» - ну и всё в таком духе…
Но он-то, он-то, дурак окаянный, так её и продолжал же любить! Ну вот как такое земля носит? Он-то всё так же, как в молодости, тянулся к ней, жалел и желал. И детей всех её любил, целовал, облизывал, тем более что её-то особо было не обнять… Да к тому же мать не особо с детьми ласкова была, вот он за двоих и старался. Кто там мать, кто отец в семье – чёрт ногу сломит.
Мать дома сидит целыми днями, не работает, то слезами умывается, то у телека замрёт с блаженной улыбой, то орёт на всех благим матом, проклинает, будто жизнь её грешная ещё не кончилась, а она уже в аду оказалась, и её не муж да собственные дети, а черти окаянные окружают.
Придёт, бывало, отец с работы – всех обнимет, расцелует, накормит, кому книжки почитает, с кем надо поиграет, уроки поделает, всех спать уложит… Ну а потом… А потом пьёт себе горькую. А как напьётся, вот тогда предпринимает попытки и жену возлюбить… Она было запирается, орёт, отбивается. Так он все запоры посрывает – а чего ему, он здоровый рукастый мужик, сам же потом ещё лучше сделает - да свяжет её бывало, как непокорную горную лань, зальёт самогону в рот - так хоть поцеловать, да обнять можно, хоть слов каких ласковых пошептать на ушко, ну а дальше, сами понимаете… Нехорошо оно, конечно. Вроде как это насилие над человеком, получается. Да справедливости ради, страшно ведь нежен был с безобидно разомлевшей да пьяной. А потом, бывало, сядет, да плачет горючими слезами до самого утра, пока силы есть. А утром всё заново… Вот такая сансара, значит, у них и была.
Да, далеко не идеальная королевская жизнь, как выяснилась, ожидала Маринку. И никто бы не подумал, что может быть ещё хуже…
Однажды, аккурат спустя три месяца после рождения шестого малыша, Маринка совсем спятила, да троих самых маленьких, которых ещё ни в сад, ни в школу было не отправить с глаз долой, этих ненавистных ей, раздражавших её, вечно плачущих и вечно что-то от неё требовавших ребят, в ярости в хлеву заперла, а сама в доме на втором этаже села вино домашнее пить под сериал про совсем другую, богатую и звёздную жизнь.
В общем, двое ребят ничего, проголодались, конечно, сильно, обделались, испачкались, да прорыдали до возвращения старшего брата из школы, а малого-то самого… его свинья того… Коленькой его звали.
…Когда рожаница отвернулась, отстрелявшись после очередных родов и отказавшись прикладывать комочек, ещё недавно бывший частью её плоти, к своей груди, сказав в очередной раз: «называй, как знаешь, мне всё равно», Никита решил назвать малыша в честь старшего брата, с которым тогда только-только окончательно помирился.
Коля тогда как раз утихомирился. Женился. На нормальной такой бабёнке из Москвы, со своей небедной квартиркой, разумеется, – ну так вы ж Коляна знаете, это уж в нём было не искоренить. Но в целом, ничего стал мужик, вроде заматерел, даже работать стал, таксовать по Москве. И к брату чаще теперь наведывался. Родители померли, одни они остались, братья. Коля детей не нажил, пока шатался, а жена законная больная оказалась, бездетная, хоть и богатая. А у Никиты вон - мал-мала-меньше. Любил он их, гостинцы привозил дорогие. И ребята, до любви голодные, дядечку своего обожали и жену его сердобольную. И вроде как с Маринкой тоже неплох Коля стал. Прощения просил. И на коленях как-то стоял перед ней и братом, вроде раскаивался… Брат-то брата простил, но Маринка…
Есть такое растение кактус, знаете? Бывает цветёт невероятно красивыми цветами. Но к нему ежели прикасаться, так оно себе дороже бывает. Воткнутся эти колючки с мелкими такими крючочками в пальцы – боль невероятная. А начнёшь тащить, так ещё хуже – пальцы в кровь раздерёшь. Вот такой и стала наша медовая королева: и не приголубить, и из сердца не выдрать.
После гибели малыша ведь из опеки приходили, мол, «оставление в опасности ребёнка» и всё такое, говорили о лишении родительских прав. Только Никита с Колей вступились, что-то там наговорили, оправдали, пожалели, даже на себя какую-то часть вины взяли...
Или она такой всегда и была? И Коляна-то только за лесть его медовую вроде как «любила»? Чёрт их разберёт, этих самовлюблённых баб…
Екатерина Быстрицкая
Клинический психолог, арт-терапевт, художник
Копирование материалов возможно только с обязательной ссылкой на источник и указанием авторства!
