Знаю по себе, самые захватывающие приключения бакинцев были за пределами республики, особенно связанные с противоположным полом. Я не о чем-то скабрезном, а о безотвязном веселье, не скованном бакинским традиционным укладом.
Не знаю, в чем причина. Мы по-прежнему, как и в Баку, не позволяли себе лишнего, были уважительны ко всем, блюли бакинский этикет, но что-то переключалось внутри, все становилось как-то проще, как будто во сне, поэтому тянуло на подвиги и приключения.
То, каким ты мог позволить себе быть в Баку только с друзьями, в условной Москве распространялось на всех, даже на незнакомых людей.
И, конечно, Новый год — это отдельная тема. В славянских республиках он праздновался несколько иначе, чем в Баку, где принято было справлять его в кругу семьи. Там-по настоящему гуляли, вываливаясь после полуночи к городским елкам, водили хороводы, пили, и по хорошему, сходили с ума. Уже веселенькие Снегурочки и Деды Морозы включались в общее празднество.
Это, наверное, был единственный день в году, когда все были братьями и сестрами, в общем-то, в не очень склонных к контакту горожан. По крайней мере, я так помню и вижу.
Думаю, эта традиция, оставшаяся с праздничных ярмарок и балаганов.
А теперь к воспоминаниям Рафика с Советской:
Белобрысый с Советской
Я никогда не встречал в Баку белобрысых азербайджанцев. Не так чтобы светловолосых, а абсолютно белесых. Но каждый раз, подходя утром к зеркалу, вздрагиваю — там на меня смотрит белолицый чужак. А внутри-то я — обычный бакинец, привыкший к солнцу, к запаху моря и к шуму базара. Просто природа или сам Всевышний сыграли со мной шутку: в семье, где все черноволосые, как смоляные, родился я — светловолосый мальчишка-альбинос с бледной кожей.
Местные, конечно, не оставили это без внимания. В Баку, где каждый двор — маленький театр, а прозвища липнут крепче цемента, я стал Сары Рафик. Стоило маме пройтись по Советской улице, как соседки шептались:
— Аз, аз, бу Сары Рафикын анасыдыр! (Гляди, это мама белобрысого Рафика).
— Вай, вай, вай, гёрясян, хансы хахолдан догуб? Биабырчылык! (Интересно, от какого украинца она его родила? Срамота какая).
А мама лишь гордо выпрямляла спину и отвечала своим взглядом, что ей всё равно.
Я же рос таким же, как остальные пацаны: вечно на улице, вечно в движении. Любил погонять мяч на школьном дворе, втихаря курил дрянные сигареты, играл в гумар с соседскими гагашами. В руке у меня постоянно вертелся тясбех — чётки, как атрибут настоящего парня. На Советской меня знали все, и, несмотря на внешность, своим я был по-настоящему.
Но солнце для меня — враг. Альбиносы плохо переносят яркий свет, а бакинское солнце палит безжалостно. Спасением стала Москва. Там я уезжал к дяде на месяцы: в столице можно раствориться в толпе, не выделяясь. Для моих глаз — рай: пасмурные дни, нет палящего жара.
Тайна московских хозяев
Дядя снимал угол у одной московской четы. По правде сказать, хозяева выглядели жалко: старик с вечно дрожащими руками и сварливая жена, с лицом, уставшим от сигарет и водки. Когда я приезжал, они ворчали, мол, платите за двоих, нам самим есть нечего. Но я включал своё обаяние, и конфликт гас.
Особенно я веселился от их ссор. Жена кричала мужу:
— Где ты видел блондина мамеда? Это от сатаны! Он тебя дурит, а ты веришь!
А муж в ответ:
— Ты сама, как кошка, на него кидалась, а потом вместе бутылку разделила!
И правда: в прошлый раз она сначала ругалась, а через час уже сидела с нами за столом и тянула из стакана.
Я думал — типичные алкаши. Пока однажды дядя не сказал, что они бывшие музыканты, работали в филармонии. Я расхохотался: эти люди? Но дядя настоял и попросил их сыграть.
И тут произошло чудо. Старик взял в руки гитару, провёл по струнам, а жена откинула волосы и запела. Голос её был мощный, бархатный, словно сама тоска в нём звучала. Комната, пропахшая перегаром, вдруг превратилась в концертный зал. Я сидел с открытым ртом, а по спине бежали мурашки.
Я понял, что эти люди не просто пьяницы. Они — погибшие таланты, утонувшие в бутылке. С тех пор я смотрел на них иначе, с уважением и с грустью.
Цветочный бизнес
Дядя держал цветочный бизнес. В Шувелянах у него были парники, откуда розы и гвоздики отправлялись в Москву. Схема работала чётко: пилоты за «благодарность» брали ящики в багаж, милиция в Москве смотрела сквозь пальцы. Дядя умел держать всех в доле и решать проблемы.
Я помогал: развозил товар, следил за земляками-продавцами. Однажды застал одного молодого на Юго-Западной. Мороз, ветер, он стоит кутаясь в шарф, перед ним три кучки гвоздик на кирпичах. Женщина подошла, спрашивает цену, а он, не вынимая рук из карманов, двигает тазом и бормочет:
— Одын рубль, два рубль, тры рубль.
Со стороны казалось, будто он не цветы показывает, а совсем другое. Я дождался, пока женщина ушла, и врезал ему подзатыльник:
— Ещё раз так — дяде расскажу!
Для всех это был страшный аргумент.
К Новому году дядя придумал хитрый ход: у Кремля поставить продавца с цветами, а рядом Деда Мороза — для атмосферы. Снегурочку собирались найти на месте. Меня отправили в Маштаги за костюмом во Дворец культуры. Помню, как мама благословила меня на дорогу, дала большой пакет с едой, и я поехал на вокзал.
Поезд «Баку–Москва» гудел, собирая пассажиров. Я занял своё купе и молился, чтобы попутчики оказались не ворчливые пенсионеры. Обычно мне везло именно на таких: старики, которые сразу загоняли меня на верхнюю полку и гасили свет в девять вечера.
Но в этот раз судьба решила по-другому. К проводнику подошли три девушки — шумные, весёлые, залётные. И вот они открывают дверь моего купе. Я чуть не потерял дар речи.
— Ой, девочки, тут наш парень! — засмеялась одна.
— Ну наконец-то! — воскликнула вторая. — А то, как будто в лесу жили, все мужики глазели на нас, будто волки.
Они представились: Оля, Ира и Таня. Ввалились с чемоданами, смехом, шутками, и я только подумал: «Ну всё, Рафик, эта дорога запомнится тебе надолго…»
Поездка
Я, знакомясь с девчонками, так и не решился открыть рот. Ведь сам из плотоядных, а живу в самом сердце этого дремучего леса, что звался Советской улицей. Стоило бы мне произнести хоть слово, акцент мигом меня выдаст, и мои стройные травоядные джейранки испугаются, даже не успев привыкнуть. Пока я молчал и мучительно думал, как себя преподнести, Оля, полноватая и уверенная в себе, вдруг ляпнула:
— Ты чего, мужик, глухoнемой?
Я чуть было не сказал в ответ: «Да», — но вовремя одёрнул себя. И всё же после короткой паузы ограничился кивком.
— Вот так невезуха, — всплеснула руками Оля. — С нашим счастьем! Нам попался земляк глухонемой, да ещё, поди, единственный во всём поезде!
Ира, рыжая, кудрявая и веснушчатая, с насмешкой глянула на подругу:
— Зато белобрысенький. И приставать не станет.
Таня, блондинка с яркой внешностью, возмутилась:
— Вам смешно, а я скажу честно: в Баку мне было как в сказке. Хоть кто-то наконец посмотрел на меня! У нас в Воронеже живёшь — будто на необитаемом острове, хоть плачь, никто и не глянет. А в Баку я впервые почувствовала себя королевой. Все глаза на меня, некоторые даже в метро пытались за руку ухватить. Ну и что? Мне понравилось! Я бы и замуж там осталась, хоть за черноглазого джигита, лишь бы женское счастье было.
Разобрав багаж, девчонки расселись напротив и уставились на меня. А куда им ещё смотреть? В купе тесно, поезд тронулся, я уткнулся в окно. Замелькали столбы, редкие деревья, домишки и разноцветные фигурки людей, всё сливалось в серо-синий поток. В вагоне становилось душно, а взгляды трёх красавиц жгли сильнее печки. В отражении окна я видел, как они, не стесняясь чужого мужика, переодевались в дорожные пижамы, мелькая кружевами белья. Будто меня и не существовало.
«Кюль башува, Рафик, — корил я себя, — зачем же притворился глухонемым? Судьба сама сунула тебе конфету, бери и ешь! А девчонки ладные, фигурки точёные, как статуэтки!»
По обрывкам их болтовни я понял: из Воронежа, учатся в московском техникуме связи, живут в общежитии. Лидером стайки явно была Оля — бойкая, с крутыми формами и характером. Рыжую в кудрях звали Ира — зелёные глаза, смешливость и большой бюст. А Таня — душа компании, мягкая и милая, её слова о Баку сразу тронули меня. Я исподволь косился на неё, и девчонки заметили.
— Танюх, смотри-ка, наш парнишка на тебя глаз положил, — ухмыльнулась Оля. — В твоём меню глухонемые числятся?
— Ой, девочки, меня любят и дети, и старики, — рассмеялась Таня. — Вот, оказывается, и глухонемые. Но он, кстати, в выигрышном положении — молодой.
И послала мне воздушный поцелуй.
Аппетит у них разыгрался, вытащили свои блеклые пирожки да бутерброды с вокзала. Я скривился: «Аха! Настал твой звёздный час, Рафик-бала!» Мама всегда собирала меня в дорогу на славу. В этот раз в сумке лежали отварная курица, картошка, котлеты, яйца вкрутую, зелень, даглы-чурек и малосольная молоканская капуста. Когда я разложил всё на столик, девчонки переглянулись. Я показал на их еду, зажал нос пальцами и изобразил гримасу. Потом широким жестом пригласил их к трапезе.
— Таня, всё, я его себе забираю! — воскликнула Оля. — Наш человек!
— Нет уж! — подхватила Таня. — Это всё он ради меня сделал, а вы — просто счастливые свидетельницы.
Я встал, вышел и через минуту вернулся с водкой и стаканами.
— Да он мировой мужик! — хором загалдели подруги. — А я-то думала, больной какой-то!
Таня смотрела на меня сияющими глазами. Через час стол опустел, нас разморило, и каждый забрался на полку.
…Утром я сквозь сон услышал их шёпот.
— Настоящая пирамида Хеопса! — хихикнула Таня.
— А это где? — переспросила Ира, по-простецки.
— Ну, у фараонов гробницы, — хрюкнула Оля от смеха.
Я понял, что речь о моём «мужском достоинстве», слишком отчётливо выделявшемся под простынёй. Повернулся к стенке, натянул ткань на голову. Но тут возле уха зашумела вода — Оля переливала её из чашки в чашку.
— Ты чего, сбрендила? Он же глухой! — прыснула Ира.
Девчонки разразились таким визгом, что вагон заходил ходуном. А когда Ира, спрыгивая с верхней полки, наступила мне на самое святое, я взвыл:
— Ой, бля-а-а!
Тишина продлилась секунду. Потом раздался такой хохот, что у меня звенело в ушах.
— Давайте знакомиться, — выдохнул я. — Я Рафик. Нормальный мужик, хоть и белобрысый.
— Прости, если наговорили лишнего, — сквозь смех выдавила Оля. — Ну ты нас повеселил!
С этого момента я стал своим. Мы болтали, играли в города, время летело, как в самолёте. А больше всего я сблизился с Таней. В тамбуре мы под предлогом курить сливались в поцелуях.
— Останься с нами в Москве, — шепнула она напоследок. — Новый год вместе отпразднуем. Ты будешь Дедом Морозом, а я — твоей Снегурочкой.
После таких слов я напрочь забыл про дядю и его цветы.
Оля и Ира тут же принялись красить мне брови и губы, превращая в «Рафию» для прохода в женское общежитие. Я глянул в зеркало и сам не поверил: красивое лицо смотрело на меня. Девчонки хохотали:
— Да он накрасился — и лучше нас стал!
Тут я вспомнил, что меня назвали в честь деда, и стало чуть грустно. Но недолго — впереди был праздник, авантюра и Таня, моя снежная девочка.
Продолжение следует.