После первой ночи в усадьбе, плач больше не звучал, зато хризантемы появлялись под окном Инь Цю почти каждое утро, и если их не было, ей чего-то не хватало. Глядя на россыпь разноцветных головок, она забывала о страхе, и ночные шорохи пугали уже не больше голоса птицы в ночном лесу, а мысль о неприкаянных призраках вызывала только печаль.
Сяохэ скоро узнала про эти неожиданные дары, но ничего не сказала. Инь Цю заговорила с ней сама. Они шли по дороге на рынок, вливаясь в толпу спешащих по делам горожан и слуг.
– Призрак, наверное, не может оставлять цветы, – с сомнением сказала Инь Цю, обходя широкую телегу с разбитым колесом. Возница беспокойно бегал вокруг неё, но ничего не мог сделать.
– Почему ты думаешь, что цветы связаны с призраками? – фыркнула Сяохэ.
– Но... Кто же тогда их приносит? – растерялась Инь Цю.
Сяохэ дернула её за рукав, освобождая дорогу небольшому отряду стражников, и усмехнулась:
– Например, садовник.
От неожиданности Инь Цю едва не споткнулась. Пожилой садовник выглядел старше повара и, вспоминая его доброе лицо и полусогнутую фигуру, она не могла представить, что он может принести кому-то цветы.
– Не смейся, – покачала головой Инь Цю. – Зачем ему это? Глупость же.
– Я слышала, старости свойственна глупость, – рассмеялась Сяохэ.
Временами она удивляла – то щебетала о пустых делах без всякого смысла, то переходила на язык, которым говорили разве что учёные. Инь Цю задавалась вопросом, звучала бы её речь так же, если бы судьба позволила ей вырасти в доме городского учёного.
– Ты серьёзно? – нахмурившись, она уставилась на Сяохэ. – Правда думаешь, что это садовник?
Не успела Сяохэ ответить, как к ним метнулась серая тень.
– Доченька...
Оказавшись в крепких объятиях, Инь Цю задохнулась от неожиданности, в висках застучало. Вся тоска по дому и родным, тщательно подавляемая в последние дни, вспенилась, хлынула на поверхность, затопляя разум и сердце. Всхлипнув, Инь Цю уткнулась носом в чужое плечо...
И отшатнулась.
Это была не её мать. Волосы женщины кололись слишком грубо, грязная одежда источала резкий, прогорклый запах жира и мочи.
К ним уже спешили люди. Они схватили женщину, оттащили её, бережно, но настойчиво и уверенно.
– Доченька... – жалобно бормотала безумица, жадно вглядываясь в лицо Инь Цю. Между редкими волосами белела проплешина. Платье из хорошего шёлка висело грязной тряпкой. – Иди ко мне.
Сяохэ потянула Инь Цю прочь от сухих, простёртых к ней рук, от поблекших глаз и отчаяния в них.
– Эта госпожа не в себе, – печально сказала она. – Я временами встречаю её здесь. Должно быть, живёт неподалёку... Что с тобой?
Ин Цю сглотнула ком в горле, провела рукой по лицу, стараясь прийти в себя, и немного удивилась, почувствовав влагу. Она плакала. Разочарование и тоска душили ей, разрывая грудь. И неожиданные крепкие объятия Сяохэ никак не могли тут помочь.
В этот миг Инь Цю твёрдо решила узнать, кто приносит цветы к её окну. Единственное существо, которое проявляло к ней искренние чувства. Она знал, что это не может быть призрак, но даже призраку она сейчас была бы рада.
Рынок встретил их шумом и многочисленными запахами. Людские потоки текли мимо лавок под бдительным взглядом стражников с рыночной стены. Зазывные крики торговцев заставляли оборачиваться, создавая угрозу затеряться в толпе. Здесь ничего не изменилось со смерти отца Инь Цю.
Сяохэ умело лавировала между людьми, двигаясь в нужном направлении. Слегка оглушённая, Инь Цю крепко держалась за её рукав, стараясь не отстать. После встречи с незнакомой женщиной весь мир для неё поблек, и глаз уже не радовали ни засахаренные фрукты, ни ароматные пирожки, ни причудливые безделушки.
Перед её мысленным взором стояло испещрённое ранними морщинами лицо, горький излом бровей, жалко просящее выражение, и к горлу подкатывала горечь воспоминаний о собственной потерянной жизни.
Инь Цю молча, едва слыша, выполняла просьбы Сяохэ, но на все вопросы качала головой или отворачивалась. Говорить было больно. И словно чувствуя её подавленное состояние, никто в тот день не давал ей распоряжений.
Встречая вечер в своей комнатушке, Инь Цю впервые ожидала его без страха. Тревога не уходила до конца, но чувство глубокого одиночества сейчас заглушала любые другие чувства.
Весенние сумерки медленно заполняли усадьбу, заползая в каждый уголок. Скрипнули двери соседних построек, где жили другие слуги, отдалённый стук ставень подсказал, что на покой отправились и хозяева с домочадцами.
Инь Цю ждала.
На этот раз её окно оставалось открытым, и она не сводила глаз с темнеющего проёма. Несмотря на принятое решение, было тяжело оставить себя без условной защиты в виде ставня, и сердце тяжело бухало в груди.
С циновки, на которой она сидела, виднелся только угол большого дома вдали, да сливовые деревья у входа в сад, зато хорошо просматривалось чёрное полотнище неба с редкими звёздами, среди которых расположилась бледная луна.
Ветер пронёсся по саду, принося невнятные звуки и заставляя гадать об их происхождении. Инь Цю закрыла глаза, надеясь совладать с поднимавшимся внутри страхом, пока до предела обострившийся слух ловил малейшие шорохи. «Цветы, – напоминала она себе. – Тот, кто любит цветы, не может обладать злым сердцем».
Бесконечный поток времени неспешно струился в сгустившейся тьме, наполненной тихим шелестом трав. Проснувшиеся сверчки завели свою привычную песню. В углу царапалась заблудившаяся мышь.
Инь Цю ждала.
Сердце билось у самого горла, мешая дышать, заставляя крепче стискивать повлажневшие руки. Она уговаривала себя открыть глаза, но это оказалось слишком сложно. Слишком страшно. Цветы. На изнанке век вспыхнули жёлтые шарики хризантем в чьих-то узких руках. Они были прекрасны в сверкающих каплях утренней росы.
Шорох под окном подсказал появление ночного гостя. Инь Цю сглотнула. Пересохшее горло болезненно дёрнулось. Что-то большое осторожно ворочалось совсем рядом, отделённое лишь тонкой деревянной стеной. Одиночество таяло в накатывающем ужасе.
Цветы. Жёлтые шарики. Мягкие, как нрав дарителя.
Усилием воли Инь Цю открыла глаза, всмотрелась в темноту... и забыла, как дышать – под садовыми деревьями с трудом ковыляло нечто большое и бесформенное.