Королевское правосудие: кастрация как аргумент в споре о верности
Португальский король Педру I был человеком с принципами. Во всяком случае, когда дело касалось чужой морали. За свою одержимость законом он получил два прозвища, которые отлично характеризуют его натуру, — «Справедливый» и «Жестокий». Он с одинаковым рвением следил и за добродетелью жен во дворце, и за нравственностью крестьянок в деревнях. Добрался до замужней дамы, девицы или, не дай бог, монашки — жди беды. Король не шутил. Его правосудие было быстрым, наглядным и, как правило, кровавым. В этом убедился один из его любимчиков, славный малый по имени Альфонсо Мадейра.
При дворе служил у Педру один толковый чиновник, Лоренсу Галвеш. Человек редкой породы: и в делах расторопен, и на взятки не падок, и королю предан до мозга костей. Монарх ценил такие кадры, доверял Галвешу и приблизил к себе. А у этого образцового слуги была жена — Катарина Тоссе. Как пишут хроники, «сильная, цветущая и очень статная, с изящными манерами и добрыми нравами». Проще говоря, красавица, от которой у придворных кавалеров перехватывало дыхание. Вот у упомянутого Альфонсо Мадейры и перехватило. Он был полной противоположностью чиновника-сухаря: молодой, удалой, герой турниров, мастер охоты — словом, мечта любой женщины, которой осточертел правильный и скучный муж. И этот герой, наплевав на инстинкт самосохранения, влюбился в Катарину.
Страсть взыграла так сильно, что он не мог и дня прожить, не увидев предмета своего обожания. Но как подобраться к добродетельной жене королевского чиновника, за моралью которого следит сам король? Альфонсо выбрал путь иезуитской хитрости: он втерся в доверие к мужу. Он стал для Лоренсу Галвеша лучшим другом. Куда бы король ни отправлял своего чиновника, Мадейра увязывался за ним, останавливался в его доме, вёл долгие беседы, отводя любые подозрения. А вечерами, в присутствии рогоносца, он брал в руки инструмент, пел серенады, полные намеков, и так выразительно смотрел на Катарину, что та всё поняла без слов. Лед тронулся. Вскоре сладкая парочка уже вовсю реализовывала свои «давние желания».
Такие вещи, однако, долго в секрете не хранятся, особенно во дворце, где стены имеют уши, а слуги — длинные языки. Слух дошел до короля Педру. Он воспринял это как личное оскорбление, будто речь шла о его собственной жене или дочери. Вся любовь к удалому оруженосцу тут же испарилась. Монарх отдал приказ, от которого кровь стыла в жилах. Альфонсо Мадейру схватили прямо в его покоях и, без суда и следствия, навсегда пресекли саму возможность для него быть мужчиной. Вмешательство было радикальным и окончательным. После экзекуции несчастного просто выбросили на улицу. Удивительно, но он выжил. Хроника бесстрастно сообщает: «Он исцелился и растолстел в ногах и теле, и прожил несколько лет с бледным безбородым лицом, а затем умер от естественной скорби». Вероятно, от тоски по утраченному. Король Педру же, совершив правосудие, наверняка спал спокойно, укрепив нравственные устои своего королевства. Интересно, что сам он вошел в историю благодаря одной из самых страстных и трагических внебрачных связей — с Инес де Кастро, фрейлиной своей жены. Когда Инес убили по приказу его отца, Педру, став королем, жестоко отомстил убийцам, а затем, по легенде, велел выкопать тело возлюбленной, обрядить в королевские одежды, усадить на трон и заставил придворных присягать ей на верность, целуя истлевшую руку. Вот такой борец за чистоту чужих брачных уз.
Честь мужа – дело государево
Король Педру вообще любил вмешиваться в семейные дела подданных, особенно когда это можно было обставить с драматическим эффектом. Он считал, что мужская честь — слишком важная материя, чтобы доверять ее самим мужьям. Уж он-то, государь, лучше знает, как смывать позор. Однажды при дворе проходил рыцарский турнир. В числе участников был знатный дворянин Альфонсо Андре, который с упоением скакал на коне, ломая копья, пока его сюзерен занимался его семейными проблемами.
Королю давно донесли, что супруга этого доблестного рыцаря, мягко говоря, не хранит ему верность. Педру решил, что турнир — идеальный момент для наведения порядка. Пока муж развлекает публику на ристалище, можно нагрянуть к его женушке с внезапной проверкой. И монарх не ошибся. Неверную застали с поличным, в объятиях любовника. Реакция короля была мгновенной и не предполагала апелляций. Он приказал предать женщину очистительному огню, а ее партнера отправить на плаху. И все это — пока ничего не подозревающий муж продолжал демонстрировать свою удаль на турнире.
Когда состязания закончились и Альфонсо Андре, утирая пот, узнал о случившемся, он был, мягко говоря, обескуражен. Он поспешил во дворец, чтобы потребовать у короля объяснений. Но Педру был готов к этому визиту. Едва завидев своего вассала, он, не дав ему и рта раскрыть, подозвал палача и велел ему в деталях отчитаться о проделанной работе. Затем монарх повернулся к ошарашенному мужу и с чувством выполненного долга заявил: «Я отомстил за твое предательство и за твою жену, которая наставляла тебе рога. Я знал об этом даже лучше, чем ты сам».
В этой истории прекрасно все. И средневековое представление о чести, которая почему-то находится в штанах у твоей жены, и патерналистская роль монарха, который считает себя вправе вершить судьбы без спроса. Для Педру сожжение знатной дамы — это не трагедия, а услуга, оказанная вассалу. Он даже не сомневался, что тот будет благодарен. Позор рогоносца в те времена был публичным унижением, и король, устранив источник позора (жену и ее любовника), как бы очистил репутацию мужа. То, что сам муж при этом лишился супруги, — дело десятое. Главное, что честь спасена. А то, что честь спасена через огненное правосудие, — так времена были такие. Публичные казни вообще были любимым развлечением и важным инструментом государственной педагогики. Сожжение на костре, особенно для женщин, было популярным методом. Оно ассоциировалось с очищением огнем и часто применялось к ведьмам, еретичкам и прелюбодейкам, чьи грехи считались особенно гнусными. Так что, с точки зрения короля Педру, он просто провел санитарное мероприятие, укрепив и честь отдельного дворянина, и моральный дух всего королевства. А муж? Муж найдет себе новую жену, теперь будет осмотрительнее.
Закон имени Альфонсо: почему мужчине можно, а женщине – на костёр
Этот вопиющий двойной стандарт был не просто капризом жестокого монарха. Он был закреплен в законах, причем самых передовых для своего времени. В XIII веке в Кастилии правил король Альфонсо X, прозванный Мудрым. Он собрал ученых, юристов, поэтов, поощрял науки и оставил после себя грандиозный свод законов «Семь партид» (Siete Partidas), который на века определил правовую мысль не только в Испании, но и в ее колониях. И вот что этот мудрый правитель и его ученые мужи писали об адюльтере.
«Прелюбодеяние есть грех, который мужчина совершает, сознательно возлегая с женщиной, состоящей в браке или обрученной с другим». Уже в самом определении заложена вся суть. Грех совершает мужчина, но виновата почему-то женщина. Дальше — больше. Сам термин «адюльтер», как поясняют юристы Альфонсо, происходит от латинских слов alterius и torus, что можно перевести как «ложе другого». И тут же следует гениальный вывод: «Ибо жена считается ложем своего мужа, а не он — ее». Кровать, вещь, предмет мебели. А у кровати прав не бывает.
Из этого следовал прямой юридический вывод, зафиксированный в Седьмой партиде: «Посему сказали древние мудрецы, что даже если женатый мужчина возляжет с другой женщиной, пусть даже и замужней, его жена не может обвинить его за это перед светским судьей». Точка. Женщине в суд с такой жалобой путь заказан. А чтобы ни у кого не возникло сомнений в справедливости такого подхода, «древние мудрецы» приводят железобетонные аргументы.
Во-первых, «прелюбодеяние, совершаемое мужчиной с другой женщиной, не наносит вреда и бесчестья его собственной жене». То есть, пока муж развлекается на стороне, его законная половина дома должна радоваться, что ее честь в безопасности. А вот во-вторых, «от прелюбодеяния, которое совершит его жена с другим, муж остается обесчещенным, ибо жена принимает другого на его ложе». Чувствуете разницу? Его «ложе» осквернено, его собственность использована не по назначению. Но и это не главное.
Главный, самый веский довод — сугубо практический. «От прелюбодеяния, которое совершит она, мужу может произойти великий вред, ибо если она забеременеет от того, с кем совершила прелюбодеяние, то чужой сын станет наследником наравне с его детьми, чего не случится с женой от прелюбодеяния, которое муж совершит с другой». Вот она, суть. Все дело не в любви, не в верности и даже не в эфемерной чести. Все дело в недвижимости, в земле, в титулах и в деньгах. Мужчина, изменяя, рискует кошельком (если придется платить за бастарда), а женщина, изменяя, ставит под угрозу всю династическую линию и право собственности. Чужая кровь в роду, незаконный наследник — вот настоящий кошмар средневекового аристократа.
Поэтому закон с циничной прямотой заключает: «И поскольку вред и бесчестье не равны, то подобает, чтобы муж имел то преимущество, что может обвинить свою жену в прелюбодеянии, если она его совершит, а она его — нет». Этот правовой принцип был унаследован еще от римского права, в частности от «Закона Юлия о пресечении прелюбодеяний», принятого еще при императоре Августе. Римский pater familias, глава семьи, имел право убить на месте свою дочь и ее любовника, застав их в своем доме. Средневековье лишь немного смягчило нравы, передав право на казнь государству, но сохранило суть: женщина — собственность, а ее тело — гарантия чистоты рода. Забавно, что составители «Партид» делают оговорку: «...хотя по суждению Святой Церкви было бы не так». Церковь, действительно, считала прелюбодеяние грехом для обоих полов. Но одно дело — церковное покаяние, и совсем другое — светский суд, который оперировал понятиями не греха, а ущерба. А ущерб, как мы выяснили, наносился исключительно мужу.
Побег из монастыря: когда святость не спасает от страсти
Если уж замужней женщине приходилось несладко, то что говорить о тех, кого с юных лет запирали в монастыре. Считалось, что монахиня, «невеста Христова», находится под особой защитой, и посягательство на нее — страшнейший грех, святотатство. Но человеческая природа брала свое, и соблазн порой оказывался сильнее страха перед божьей карой. Законы Альфонсо Мудрого и на этот случай имели четкие инструкции.
«Какой кары заслуживают те, кто уводит религиозных женщин из их монастырей, чтобы возлечь с ними». Формулировка сама по себе примечательна. Главное преступление — «увести из монастыря». Все остальное — производное. Закон гласит: «Если какой-либо мужчина сам или через другого уведет монахиню или любую другую религиозную женщину, чтобы возлечь с нею, или силой заберет ее из монастыря или другого места и возляжет с нею, силой или по ее воле, — он совершает святотатство». Обратите внимание на эту изящную деталь: «силой или по ее воле». С точки зрения закона это не имело никакого значения. Согласна была монахиня на побег или ее утащили за волосы — преступление одно и то же. Потому что пострадавшая сторона здесь не женщина, а Бог и Церковь. Это у них украли собственность.
Наказание для клирика, решившегося на такое, было суровым: лишение сана и отлучение от церкви, если не покается и не возместит ущерб монастырю. Что делали со светским похитителем, закон умалчивает, но можно не сомневаться, что его ждала не менее суровая кара. Но самое интересное — это судьба самой «беглянки». Если женщина сама уходила из монастыря, «не будучи уведена другим», ее следовало найти и вернуть. Епископ и светские власти должны были объединить усилия, чтобы разыскать заблудшую овцу и водворить ее обратно в загон.
И тут всплывает еще одна циничная деталь, касающаяся монастырского хозяйства. Возвращать беглянку следовало в тот же монастырь, откуда она ушла, но с одним условием: «...если монастырь не был виновен в том, что не уберег ее, как должно». То есть, если настоятельница и сестры бдительно следили за нравственностью, а монашка все равно нашла способ сбежать, — ее возвращают на прежнее место. А вот «если из-за недостатка охраны она была уведена или ушла, ее следует вернуть в другой монастырь, где ее будут охранять лучше». И самое главное: вместе с ней в новый, более надежный монастырь передаются и «доходы с ее имущества, которые были отданы с нею в первый монастырь». Проще говоря, ее приданое. Деньги следуют за грешницей.
Это проливает свет на истинную подоплеку многих монашеских призваний. В монастыри часто отдавали «лишних» дочерей, на которых не хватало приданого для выгодного замужества, или тех, кого нужно было убрать с политической сцены. Для многих семей это был способ решить свои финансовые и династические проблемы. Девушку никто не спрашивал, хочет ли она посвятить жизнь молитвам. За нее вносили вклад, и она становилась активом монастыря. Ее побег — это не только моральный скандал, но и финансовая потеря. Поэтому закон так печется о том, чтобы вместе с «телом» в надежные руки перешли и доходы. Вся система была построена не на духовности, а на контроле и экономике. И женщина в этой системе была лишь объектом, который нужно хорошо охранять. А если охрана не справилась, ее просто переводили в тюрьму с более строгим режимом.
Женская доля: отцовский дом, мужнина постель, сыновья опека
Итак, какой же была траектория жизни средневековой женщины, если отбросить романтические баллады о прекрасных дамах? Довольно безрадостной. С рождения до смерти она находилась под властью мужчин, переходя из рук в руки, как ценный, но бесправный актив. Сначала она была «крепостной» своего отца. Он решал, выйдет ли она замуж, и если да, то за кого. Брак был не союзом сердец, а сделкой между двумя семьями. Девушку могли выдать замуж в 12-14 лет за мужчину, который годился ей в деды. Ее мнение никого не интересовало.
После свадьбы она переходила в полную собственность мужа. По английскому общему праву, например, существовали понятия femme sole (женщина незамужняя) и femme covert (женщина замужняя, буквально «покрытая»). Незамужняя или овдовевшая женщина имела определенные юридические права: могла владеть имуществом, заключать сделки, подавать в суд. Но как только она выходила замуж, ее правовая личность как бы растворялась в личности мужа. Он становился ее господином и повелителем. Он распоряжался ее приданым, ее землями, ее телом. Он имел право ее наказывать, в том числе и физически — «в пределах разумного», разумеется.
Даже вдовство не всегда приносило свободу. Часто вдова попадала под опеку сыновей или родственников покойного мужа, особенно если речь шла о наследовании крупных состояний или феодов. Полная независимость была редкой роскошью. Единственной ситуацией, когда женщина могла почувствовать вкус власти, было отсутствие мужа. Если он отправлялся в крестовый поход или на войну, что случалось нередко, жена оставалась управлять поместьем. Она вела хозяйство, собирала налоги, вершила суд и даже могла руководить обороной замка. История знает немало таких «железных леди». Но и здесь была оговорка: она получала эти полномочия лишь в том случае, «если в семье не было мужчины, который по праву или силой взял бы на себя бразды правления». То есть, если поблизости оказывался деверь, свекор или подросший сын, ее правление тут же заканчивалось.
Конечно, были и исключения. Могущественные королевы вроде Алиеноры Аквитанской или Изабеллы Кастильской вершили судьбы Европы. Но они были именно исключениями, подтверждающими правило. И даже они действовали в рамках мужского мира, реализуя свою власть как жены, матери или регенты при малолетних сыновьях. Для подавляющего большинства женщин путь был предопределен: из-под власти отца под власть мужа, рожать детей (желательно мальчиков) и молиться, чтобы муж был не слишком жесток, а роды не свели в могилу. Вся их жизнь была служением — семье, роду, мужчине. А любовь, страсть, личные желания — все это считалось опасной блажью, которая, как мы видели, могла легко привести к встрече с палачом и положить конец всем земным страстям.