Я всё слышу. Но не обижаюсь. Потому что, если начать обижаться — придётся обижаться на весь мир. А мне и так тяжело.
Глава 1. Вес, как судьба
Я вешу 140 килограммов.
Не 139. Не 141. Ровно 140. Как будто кто-то в министерстве здравоохранения специально округлил до красивого числа, чтобы в отчётах смотрелось весомее. «Женщина, 42 года, ИМТ — катастрофа. Рекомендовано: всё».
Муж зовёт меня «моя гора».
Свекровь — «наша беда».
А я — Людмила. Люда. Была когда-то Люськой. Люська — это была девочка с косичками, которая в пятом классе влюбилась в Витьку из параллельного и съела за один присест три пачки «Тутики», потому что он сказал: «Ты бы похудела, а то как медведь».
Прошло 25 лет.
Я — медведь.
Но уже не влюблённый.
Муж — Валерий Петрович. Бухгалтер. Считает всё. Счётчики, чеки, сроки годности у йогуртов. И мои килограммы.
— Люда, — сказал он как-то за ужином (я ела салат с майонезом и батоном, он — тушёную капусту), — ты знаешь, что за последние два года ты набрала 38 килограммов?
— Знаю.
— А знаешь, сколько это калорий?
— Нет.
— Около 270 тысяч. Это как если бы ты съела целого поросёнка.
— Я бы не стала, — сказала я. — Свинина солёная.
Он не улыбнулся. Он вообще редко улыбается. У него лицо такое, будто он только что обнаружил ошибку в балансе. Или, что ещё хуже, — её исправили без его ведома.
Свекровь, Нина Михайловна, сидит напротив, в своём кресле-троне, обитом клеёнкой цвета «кофе с молоком». Она смотрит на меня, как на неудавшийся пирог, который жалко выкидывать, но и есть — тошнит.
— У нас в молодости таких женщин не было, — говорит она, отрезая кусочек варёной колбасы и держа его над тарелкой, будто проверяет, капает ли с него жир.
— Ну, были, конечно, — продолжает, — но их отправляли в цирк.
— Я не против, — отвечаю. — Главное — чтобы платили.
— Ты ещё и наглая, — вздыхает она. — А ведь раньше была скромной.
Раньше.
Слово, которое в этой квартире звучит, как реликвия. Раньше я была стройной. Раньше он меня целовал. Раньше я не боялась смотреть в зеркало.
Теперь я смотрю в зеркало только в экстренных случаях: прыщ, кетчуп на зубах, подозрение на седину. И каждый раз — как удар. Не потому что страшно. А потому что узнаю себя. И не прощаю.
Мы живём в трёхкомнатной квартире на пятом этаже. Без лифта. Я поднимаюсь, как танк по холму. Останавливаюсь на каждой площадке. Дышу, как будто в горле сидит бабушка с платком и требует объяснений.
— Ты опять остановилась? — спрашивает Валерий Петрович, идя впереди.
— Да.
— У тебя же пульс 120.
— Это не пульс. Это сердце стучит от ненависти к лестнице.
Он не смеётся. Он вообще не смеётся. У него юмор на уровне бухгалтерской справки: сухой, точный, без скидок.
Иногда, когда я стою на лестнице, слышу голоса из других квартир:
— Мам, это опять Людмила?
— Да.
— А она не упадёт?
— Упадёт — будет ещё тяжелее.
Я слышу. Но не обижаюсь. Потому что, если начать обижаться — придётся обижаться на весь мир. А мне и так тяжело.
Дома я снимаю туфли. Они не развязываются. Они просто остаются в прихожей, как башмаки у чучела. Потом снимаю джинсы. Это — ритуал. Нога — одна. Вторая — застревает. Я падаю. Лежу. Думаю: вот он, мой героический момент. Падение титана.
— Ты опять упала? — спрашивает свекровь из комнаты.
— Да.
— Ну и лежи. Может, хоть похудеешь от напряжения.
Я лежу. Смотрю в потолок. Думаю: как я сюда пришла?
Пришла я сюда постепенно. Как в болото.
Сначала — замуж. В 25. Он был тихий, спокойный, с зарплатой и квартирой. Я подумала: это надёжно.
Потом — работа. Я была корректором в издательстве. Любила слова. Умела видеть ошибки. Но не замечала свою.
Потом — мама умерла. Отец — через год. Я плакала. А потом перестала. Потому что плакать — тяжело. А есть — легко.
Еда стала моим языком. Когда мне было грустно — я ела борщ. Когда одиноко — пирожные. Когда злилась на Валерия Петровича — сало с луком. Это был мой способ кричать.
А он? Он просто считал калории.
— Люда, — сказал он однажды, глядя в Excel, — ты за этот месяц потратила 27 тысяч на еду.
— Это не еда. Это стресс.
— Стресс тоже должен быть в пределах сметы.
Я не ответила. Просто пошла на кухню и съела пирог. Весь.
Потом похудела. На 10 кило. Потом вернула 15. Потом — ещё 20.
И так — год за годом. Я не просто поправилась. Я обосновалась.
Мой вес — это не тело. Это стена. За ней — я. Маленькая, испуганная, но живая.
Иногда, ночью, я смотрю в окно. Вижу, как люди идут по улице. Быстро. Легко. Без остановок.
Я думаю: а что, если я тоже?
Но потом встаю, иду на кухню, наливаю себе чай, кладу три ложки сахара и одну булочку.
И думаю: завтра.
Завтра я начну.
Завтра я встану.
Завтра я скажу: «хватит».
А пока — я ем.
Потому что еда — это единственное, что меня не бросает.
Даже муж может уйти.
Даже мать умерла.
Но шоколад — всегда рядом.
И в этом, пожалуй, есть своя поэзия.
Глава 2. Бухгалтер души
Валерий Петрович не злой, и в этом, пожалуй, вся беда, потому что злой — это ещё можно понять, можно оправдать, можно ненавидеть с душой, а он просто существует, как график в Excel, как нормативный документ, как инструкция по эксплуатации стиральной машины, которую никто не читает, но по которой, оказывается, все живут. Он — бухгалтер, и, как мне кажется, он выбрал эту профессию не потому, что любит цифры, а потому что цифры не обижаются, не плачут, не требуют объятий и не съедают его йогурт, хотя, если честно, последнее он мне припоминает до сих пор, как будто это был не йогурт, а последний кусок хлеба в осаждённом городе.
Он просыпается в 6:15, не 6:14, не 6:16, а именно в 6:15, и встаёт так тихо, будто боится спугнуть сам себя, и я лежу, притворяюсь спящей, потому что не хочу, чтобы он сказал что-то вроде «Ты опять спала до девяти?» или, что ещё хуже, «План сна выполнен на 67%». Мы спим в одной кровати, но я — как отдельное государство, с собственной экономикой, пограничным режимом и провисшим матрасом, а он — как зона свободного торга, ровный, подтянутый, с подушкой на 25% жёстче, чем у меня, потому что «для профилактики остеохондроза».
Утром он идёт в ванную, где на стене висит график: «Режим гигиены: 7:03–7:11 — душ, 7:12–7:18 — уход за лицом, 7:19–7:25 — зубы». Я однажды, в порыве чувств или, скорее, в порыве сна, перепутала его шампунь с гелем для бритья, и он не закричал, не обвинил, он просто сделал пометку в журнале учёта: «Несанкционированное использование средства. Риск раздражения кожи — повышен. Ответственная — Л.» — и я стояла рядом, как школьница у доски, чувствуя, что меня только что внесли в чёрный список, хотя всё, что я хотела, — это помыть голову.
На работе он — начальник отдела бухгалтерии, маленький кабинет, папки, табличка на двери: «В.П. Козлов. Время приёма: 10:00–11:00, 14:00–15:00», и коллеги шутят: «Валер, ты бы ещё график свиданий ввёл», а он отвечает серьёзно: «У меня он есть — вторая суббота каждого квартала», и они смеются, а он нет, потому что для него это не шутка, а план, и когда они спрашивают: «И как?», он говорит: «План выполнен на 73%», и в этом, пожалуй, вся суть — любовь у нас не чувства, а KPI, а брак — это отчётность, а счастье — это когда не было выявлено расхождений.
Однажды я нашла у него на компьютере папку. Называлась она «Оксана 98–01», и я сразу поняла — это не отчёт, не архив, не резервная копия, это — память, и я открыла её, как человек, который знает, что будет больно, но всё равно смотрит под повязку. Там были фото: девушка, тонкая, в очках, с книгой, смеётся на фоне университета, осень, листья, молодость, всё то, что у меня было когда-то, но я растеряла по кусочкам — сначала в маминой болезни, потом в её смерти, потом в этой квартире, в этом холодильнике, в этом молчании. Я закрыла папку. Не потому что обиделась. А потому что почувствовала — я не жена. Я — замена. Я — то, что встало на место, когда оригинал списали как непригодный к эксплуатации.
Я не спросила его об Оксане. Зачем? Он бы всё равно перевёл в цифры: «Уровень привязанности — 89%», «Вероятность воссоединения — 41%», «Финансовые риски — умеренные». Вместо этого я спросила:
— Валер, а ты меня когда-нибудь любил?
Он оторвался от монитора, посмотрел на меня, как на внеплановую ревизию, подумал минуту, потом открыл файл, что-то посчитал, и сказал:
— В 2007 году уровень удовлетворённости составлял 61%.
— Это любовь?
— Это выше среднего.
— А сейчас?
— 38%. Ниже порога рентабельности.
Я молча встала и пошла на кухню. Открыла холодильник. Взяла его йогурт — зелёную крышку, его любимый, с пробиотиками и надписью «Для мужского здоровья». Съела. С ложкой. Медленно. Как акт саботажа.
Через минуту он вошёл.
Посмотрел в холодильник.
Потом на меня.
— Это был мой.
— Да.
— У нас оговорено: твой — синяя крышка, мой — зелёная.
— Сегодня я нарушила протокол, — сказала я.
Он не закричал. Не повысил голос. Он просто сел за ноутбук, открыл Excel, вбил строчку: «Нарушение дисциплины питания. Корректировка доверия — минус 5%».
И в этот момент я поняла: он не человек. Он — программа. Хорошо отлаженная, с чётким интерфейсом, но без доступа к эмоциям. Без аварийного выхода. Без кнопки «перезагрузить сердце».
А я? Я — пользователь, который давно не обновлял систему.
Но самое страшное — не это.
Самое страшное — что я к этому привыкла.
Что я радуюсь, если он сказал «спасибо» за ужин.
Что я считаю «план выполнен на 73%» — как комплимент.
Что я спорю с ним из-за йогурта, как будто это — главная битва моей жизни.
Я живу в системе, где любовь — это баланс, а я — неисправное оборудование.
И однажды, ночью, глядя в потолок, я подумала:
А что, если я — не поломка?
А что, если это система — глючная?
Я не встала.
Ещё нет.
Но я уже вижу дверь.
И знаю — она не заперта.
Просто я давно не пыталась её открыть.
Глава 3. Свекровь, как вечный двигатель
Нина Михайловна — это природное бедствие, которое оформили на бессрочную пенсию. Она не появилась внезапно, как ураган или внеплановая проверка из жэка, а пришла постепенно, как долг: сначала на две недели, потом на месяц, потом на год — и вот уже шесть лет она сидит в своём кресле-троне, обитом клеёнкой цвета «кофе с молоком», смотрит на меня, как на неудавшийся пирог, и говорит так, будто каждый её выдох — это вклад в историю семьи.
Она считает, что я — позор.
Не потому что я злая или ленивая, а потому что не соответствую.
У неё есть эталон: женщина должна быть стройной, тихой, благодарной, и готовить так, чтобы муж приходил с работы и говорил: «Душенька ну где ты так научилась?»
Я, конечно, не вписываюсь.
Я не только толстая, я ещё и работаю.
А у неё в голове до сих пор: женщина — дома. Муж — на работе. Дети — в порядке.
Всё остальное — бунт.
Я — копирайтер. Удалённо. На бирже.
Работаю под ником «Лёгкое Перо» — ирония, конечно, потому что моё тело — это последнее, что можно назвать лёгким, но тексты у меня действительно лёгкие: рекламные, плавные, с намёком на счастье, будто у меня дома всегда чисто, в духовке — пирог, а муж смотрит на меня, как на богиню.
Я пишу про йогу, про похудение, про осознанность, про утренние ритуалы, хотя мой утренний ритуал — это ползти с кровати, не задеть Валерия Петровича, не уронить тумбочку, добраться до ванной и встать на весы, которые каждый раз показывают 140, как будто издеваются.
Но тексты получаются.
Люди покупают.
Потому что я пишу не как идеал.
Я пишу как человек, который хочет быть идеалом.
И в этом, пожалуй, моя сила.
Нина Михайловна, конечно, считает, что это не работа.
— Ты сидишь, — говорит она, — жуёшь и печатаешь. Это не труд.
— А вы, Нина Михайловна, разве не сидите и не жуёте?
— Я — пожилая.
— А я — кормилец.
(На самом деле, конечно, кормилец — Валерий Петрович, но мои деньги идут на то, чтобы заказывать еду, которую она потом осуждает, и на подписки, которые позволяют мне слушать подкасты о психологии, где говорят, что «ваш вес — не приговор» — и я верю, но только до обеда.)
Она не просто критикует меня.
Она воспитывает.
Как будто я — не взрослая женщина с паспортом и банковской картой, а дикарка, которую надо приручить к цивилизации.
— У нас в молодости таких женщин не было, — говорит она, отрезая кусочек варёной колбасы и держа его над тарелкой, чтобы стек жир. — Ну, были, конечно, но их не жалели.
— А теперь жалеют?
— А теперь ты сама виновата.
Вот она — её философия.
Никакого сочувствия.
Только обвинение.
Как будто мой вес — это как если бы я не сдала отчёт вовремя или забыла выключить утюг.
Я слушаю и думаю: а может, раньше вы просто молчали громче?
Но вслух не говорю.
Потому что спор с Ниной Михайловной — это как плавание против течения в реке, которая течёт в прошлое: сколько бы ты ни греб, тебя всё равно сносит в 1975 год.
Однажды я застала её за тем, чего не должна была видеть.
Я зашла в комнату за зарядкой — телефон сел, а у неё длинный провод, который она, как и всё в этой квартире, не даёт никому трогать, будто если им воспользоваться без разрешения, тут же включится тревога и приедет милиция — и увидела, что она сидит в кресле, держит на коленях старый фотоальбом с потрёпанными уголками, и смотрит на одну страницу так пристально, будто пытается прочесть не только изображение, но и то, что между строк: запах лета, голос, прикосновение, всё, что исчезло, но оставило след, как вмятина на диване после человека, который давно ушёл.
На фото — она сама, молодая, в лёгком платье в мелкий цветочек, смеётся, держит за руку мужчину с длинными волосами, в джинсах-клёш, с гитарой за спиной.
Не её мужа.
Совсем другого.
Я замерла.
Она почувствовала.
Захлопнула альбом, как будто поймали на чём-то запретном.
— Это не твоё, — сказала резко.
— Я не смотрела, — солгала я.
Но смотрела.
И видела.
Она была красивая.
Не «как положено».
А живая.
И в этот момент я поняла: она не ненавидит меня за то, что я толстая.
Она ненавидит меня за то, что я пытаюсь.
Пытаюсь выйти на улицу.
Пытаюсь писать тексты.
Пытаюсь быть кем-то, кроме «невестки».
А она — нет.
Она остановилась.
А я — иду.
И это её бесит.
Потому что, может, она тоже когда-то хотела быть «Лёгким Пером».
Только никто не дал ей шанса.
Я вышла из комнаты, взяла её зарядку, вернулась к себе, села за ноутбук, открыла заказ:
«Текст для блога: Как я полюбила своё тело. 3000 знаков. Тональность — вдохновляющая, честная, без пафоса».
Я посмотрела на своё отражение в экране:
полная, уставшая, с мешками под глазами.
И написала первое предложение:
Я не люблю своё тело. Но я больше не ненавижу его.
И в этот момент, может, впервые за долгое время, я почувствовала:
я — не её продолжение.
Я — не ошибка.
Я — не та, кого нужно исправлять.
Я — просто женщина, которая пытается встать.
Даже если не знает, куда идти.
Глава 4. Развод и разморозка (финальная, правильная версия)
Утро началось, как обычно: Валерий Петрович сидел за столом с чашкой чая, газетой и телефоном, где на экране светился график — не фондовый, а личный, типа «время до пенсии: 947 дней», а я стояла у плиты и жарила яйца, не потому что хотела есть, а потому что так положено — утро без жареного яйца, как будто и не начиналось, хотя, если честно, мои утра с 2018 года начинались с мысли «зачем?», а заканчивались на кухне, где я ела то, чего не хотела.
— Люда, — сказал он, не отрываясь от газеты, — я ухожу.
Я поставила сковородку на плиту, выключила газ, подумала, что надо бы протереть ручку, потому что на ней жир, и свекровь завтра скажет: «Опять всё в жире, как в бане», и только потом спросила:
— Куда?
— К Оксане.
— Та, что на фото?
— Да.
— Ну и иди, — сказала я, — только тапки свои забери. Они у меня под кроватью.
Он посмотрел на меня, как будто ожидал слёз, истерики, падения на пол с криком «ты мне всю жизнь испортил», но я стояла и думала только об одном: вот оно, наконец-то — не конец, а начало, потому что когда человек уходит, чтобы быть с той, с кем был двадцать лет назад, это не любовь, это саботаж, он не уходит от меня, он уходит от себя.
И я не стала кричать, не стала вспоминать, как в 2009-м он пришёл с работы и сказал: «У тебя, Люд, уже второй подбородок», не стала говорить, что я десять лет ждала, что он скажет: «Ты красивая», я просто сходила в спальню, вытащила из-под кровати его домашние тапки — серые, с потёртой подошвой, как будто они тоже устали, — и поставила у двери, сказав: «Забирай. И не забудь, что у тебя аллергия на мой пот».
Он ушёл в тот же день, с сумкой, в которой лежали три рубашки, зубная щётка и папка с расчётами — видимо, «развод: бюджет 2024».
Свекровь, когда узнала, сидела в своём кресле и смотрела в окно.
— Ну, — сказала она, — вот и закончилась твоя карьера жёнки.
— Да, — ответила я. — Теперь начинается карьера человека.
Она фыркнула.
Я — нет.
Я пошла на кухню.
Но не за едой.
А за боксёрским скотчем.
И принялась заклеивать дверцу холодильника.
— Ты что творишь? — заорала она.
— Закрываю доступ.
— На сколько?
— Пока не вспомню, зачем живу.
Я сидела на диване, с чашкой чая без сахара, смотрела в окно и вдруг поняла: я не грущу. Я дышу.
Десять лет я жила, как в размороженном мясе — всё есть, но уже не то. А теперь — я оттаиваю. Медленно. С хрустом. С болью. Но — оттаиваю.
Вечером я села за ноутбук, открыла биржу, написала в поиске: «психолог онлайн, женщина, без пафоса», выбрала первую, у которой в анкете было: «Не верю в “просто похудей”, но верю в “давай разберёмся”», записалась на завтра.
Потом открыла шкаф, достала старые джинсы — те, в которые влезала в 2003-м, когда была Люськой, которая верила в Париж.
Не стала пытаться влезть.
Просто положила их на кровать.
Как будто это — не одежда.
А напоминание: ты была. ты есть. ты будешь.
И впервые за долгое время я не пошла на кухню.
Я пошла к окну.
Открыла фрамугу.
Потом закрыла её, потому что задул ветер и пошёл дождь.
Поставила чайник.
Села за стол.
Посмотрела на заклеенный холодильник.
Подумала: завтра — первый сеанс.
И это — уже не та квартира, что вчера.
Глава 5. Весы, как исповедальня
Первый сеанс был онлайн. Я сидела на диване, в том же кардигане, в котором, наверное, сидела бы и на суде, если бы дошло. Камера в ноутбуке показывала меня под углом, при котором подбородок исчезал, а шея превращалась в ландшафт, и я подумала было сместиться, но решила: пусть видит. Вдруг это часть терапии — быть увиденной, даже если видят не всё, а только то, что помещается в экран.
Психолог звали Марина. Ей лет сорок пять, волосы собранны в узел, не идеальный, с выбившимися прядями, как будто она тоже только что встала с дивана и сказала себе: «ну его, этот порядок». На заднем плане — книжная полка, не стилизованная, а настоящая, с книгами, которые читали, а не ставили для вида. Она улыбнулась не сразу, а через секунду, как будто проверяла, можно ли.
— Привет, — сказала она. — Расскажи, зачем пришла.
Я сидела и думала: с чего начать? С веса? С мужа? С того, что в 40 лет я боюсь смотреть в зеркало, но не могу перестать это делать?
Начала с главного:
— Я не хочу худеть.
— А что хочешь?
— Хочу не бояться себя.
Она кивнула, как будто это было самое нормальное, что она слышала за день. Потом спросила:
— А если начнёшь худеть — станешь себе нужной?
Я замолчала.
Никто никогда не спрашивал, нужна ли я себе.
Муж — нет.
Свекровь — точно нет.
Даже я сама думала только о том, чтобы быть «нормальной», «приемлемой», «не такой, как она».
А вот — мне задали вопрос, на который у меня не было ответа.
Мы говорили два часа.
О маме, которая умерла, и которую я заедала.
О папе, который после этого замолчал и умер через год — не телом, а душой.
О Валерии Петровиче, который не любил, но был рядом, и в этом была своя жестокость — он не уходил, но и не оставался.
О работе, где я пишу тексты про счастье, хотя моё счастье — это когда не хочется есть.
О свекрови, которая, может, и зла, но тоже остановилась на своём «тогда было лучше», потому что дальше — пустота.
— А вес? — спросила Марина в конце.
— Вес — это последствия, — сказала я. — А не причина.
— Тогда, может, начнём с причины?
Я кивнула.
И впервые за долгое время почувствовала:
меня не просят «просто похудеть».
Меня просят — разобраться.
После сеанса я не пошла к холодильнику.
Не съела печенье.
Не включила сериал.
Я встала, подошла к шкафу, достала старые весы — те, что ещё с прошлого века, механические, с гирьками.
Поставила на пол.
Встала.
Как всегда.
Я постояла.
Потом встала снова.
140.
Третий раз — 140.
Четвёртый — я нажала сильнее.
Пятый — прыгнула.
Шестой — ударила кулаком по циферблату.
Стекло треснуло.
Стрелка зашаталась.
Потом застыла на 132 — явная ложь.
Я смотрела на них и вдруг засмеялась.
Не потому что смешно.
А потому что поняла:
я не разбила весы.
Я разбила иллюзию, что всё решится в цифре.
Что когда будет 70 — я стану счастливой.
Что когда влезу в те джинсы — всё будет хорошо.
Но я уже не та, кто верит в сказки.
Я верю в шаг.
В один.
Потом — в следующий.
На следующий день я вышла на улицу, не за хлебом, не за лекарствами, просто — вышла, пошла, до лавочки в парке, той самой, где раньше сидела, чтобы передохнуть после подъёма, а теперь — чтобы просто посидеть, и там сидел мужчина, с книгой, с седой щетиной, в вязаном свитере, и он, не отрываясь от страницы, сказал, как будто продолжал мысль:
— Вы, кажется, каждый день проходите мимо.
Я остановилась.
Не ожидала, что кто-то видит.
— Да, — сказала. — Стала ходить.
— Это хорошо, — сказал он.
Я села на другой конец лавочки.
Молчали.
Потом он закрыл книгу — Пелевин, «Чапаев и Пустота», старое издание, с потрёпанным корешком.
— Я думал, вы — из тех, кто не доходит, — сказал.
— А теперь?
— А теперь вижу: дошли.
Я не стала говорить, что это не первый день, что каждый шаг даётся с трудом, что я считаю шаги, как когда-то считала калории, но просто сказала:
— Да, дошла.
Он кивнул, как будто этого было достаточно, и мы сидели, пока не пошёл дождь, и когда я встала, он не сказал «это красиво», не сказал «вы сильная», а просто спросил:
— Завтра придёте?
— Да, — сказала я.
— Тогда до завтра.
И это было не приглашение.
А просто — возможность.
Глава 6. Любовь, как шоколад без орехов
На следующий день я пришла в парк, и он сидел на той же лавочке, с той же книгой — Пелевин, «Чапаев и Пустота», старое издание, с закладкой из чека из «Пятерочки», — а рядом, на краю лавки, стоял второй стакан чая, бумажный, с надписью «без сахара», и я подумала, что, может, это просто забыл кто-то, но всё равно села рядом, а он, не отрываясь от страницы, сказал:
— Прогноз был дождливый, но я рискнул.
Я улыбнулась.
Не потому что смешно.
А потому что впервые за долгое время кто-то ждал, не объявляя об этом, как о государственной тайне.
Мы стали встречаться.
Не как в фильмах, где любовь начинается с бега под дождём или спасения из горящего дома, а как в жизни — с молчания, с чая, с того, что он не смотрел в телефон, а читал книгу, которую, скорее всего, никто больше не читает, и когда я спросила, чем он занимается сейчас, сказал:
— Преподаю английский.
— В школе?
— Нет. В интернете. У меня своя онлайн-школа. Называется «Говори и думай».
— Это про язык?
— Про всё, — сказал он. — Язык — это не только слова. Это способ не верить тому, что тебе впаривают.
Оказалось, он ушёл из вуза, когда понял, что философию превратили в «менеджмент личности», и решил: раз не могу учить думать, буду учить говорить. Создал курс «Английский для тех, кто устал от капитализма», где объяснял Present Perfect на примере: «I have sold my soul — but I don’t regret it yet», а на занятии про модальные глаголы разбирал: «You should be happy» — почему это угроза, а не совет.
— Главное — не грамматика, — говорил он, — а интонация. Чтобы слышно было: я говорю, но не соглашаюсь.
Он работал из дома, вёл занятия вечером, записывал подкасты, где читал Ницше, а потом объяснял, почему тот не маркетолог, и приходил в парк днём, потому что «свежий воздух — единственный бесплатный ресурс, который не пытаются монетизировать».
Однажды, когда я замолчала надолго, он спросил:
— Тяжело?
— Да.
— Идти?
— Нет. Жить.
Он кивнул, как будто это было самое важное, что я могла сказать, и больше ничего не спрашивал.
Через месяц, когда я споткнулась на кочке, он просто поддержал, и не отпустил руку.
Мы шли молча.
Я не сказала «спасибо».
Он не сказал «не стоит».
Просто шли.
Как будто так и должно быть.
Как будто мы не два человека, а один шаг, только растянутый во времени.
Однажды он спросил:
— А если начнёшь худеть — станешь счастливой?
Я вспомнила Марину.
Вспомнила весы.
Сказала:
— Я уже не боюсь себя. А это — почти счастье.
Он улыбнулся:
— Почти — это уже не «почти».
Свекровь, кстати, съехала не с криками, не с обвинениями, а просто однажды сказала:
— Людмила, я уезжаю к сестре.
— Надолго?
— Думаю, да.
— Хорошо.
— Ты не рада?
— Рада, — сказала я. — Но не потому что ты уезжаешь. А потому что я не боюсь остаться одна.
Она посмотрела на меня, как впервые за шесть лет, и сказала:
— Ну и иди. Только тапки свои забери.
Я не поняла сначала.
Потом — поняла.
Она передавала эстафету.
Не я должна убирать за ней.
Теперь она уходила, как ушёл Валерий Петрович,
а я оставалась.
И это было не поражение.
А победа.
Я похудела — на 30 килограммов.
Не потому что влюбилась.
Не потому что решила «всё изменится».
А потому что перестала есть, когда грустно,
и начала — когда голодна.
Потому что стала гулять.
Потому что стала дышать.
Потому что однажды Аркадий сказал:
— Ты светишься.
— Это не я, — сказала я. — Это солнце.
— Нет, — сказал он. — Это ты.
И я впервые поверила.
Не потому что он сказал.
А потому что в зеркале я теперь видела не врага.
А себя.
Живую.
Уставшую.
Но — свою.
Теперь у меня есть балкон, цветы, книги, и человек, который не считает мои калории, не сравнивает меня с Оксаной, который говорит: «Люда, ты сегодня улыбаешься», а я отвечаю: «да, просто так», и это — не конец, это — продолжение.
Потому что толстые женщины тоже любят, толстые женщины тоже живут, толстые женщины — не трагедия, они — просто люди, которых долго не замечали, а когда замечают — оказывается, что они уже давно идут, просто медленно, но идут, и не важно, сколько весят, важно, что идут, и что кто-то, наконец, говорит: «я вижу тебя».