Грохот разрыва где-то за соседней улицей заставил Сашу и Марину инстинктивно пригнуться. Грузовик с гуманитаркой уже уехал, оставив их у калитки последнего уцелевшего дома на этой проклятой улице. Воздух пах гарью, известковой пылью и страхом.
Дверь в покосившуюся хатку открылась сама, ещё до того как они постучали. В проёме стояла она — высохшая, как осенний лист, но с невероятно прямой спиной. Лицо — паутина морщин, глаза — два тёмных омута, в которых притаилась вся вековая скорбь этого края.
— Бабушка, вас эвакуируем, — Саша выдавил из себя заученную фразу, стараясь не смотреть на свежую воронку через дорогу. — Собирайте самое необходимое. У нас минут пятнадцать.
Женщина, назвавшаяся Лидией Михайловной, молча кивнула и впустила их в дом. В горнице было чисто, бедно, но уютно. На столе — вышитая скатерть, на полке — фотокарточки пожелтевшие, глиняный кувшин с полевыми цветами.
— Я никуда не поеду, — тихо сказала она, глядя куда-то мимо них, в стену.
— Вы понимаете, что здесь сейчас? — голос Марины дрогнул. — Это же ад! Завтра сюда придут...
— Я знаю, что завтра, — перебила её старушка. — Но мне некуда ехать.
Она говорила это без надрыва, просто констатируя факт, как о погоде.
— У вас же родные должны быть! Дети, внуки... — Саша достал блокнот. — Мы найдём, свяжемся, отвезём!
— Сын в Донецке погиб, в четырнадцатом, — голос её был ровным, будто она говорила о чём-то обыденном. — Муж — давно под грудой земли. Мне не к кому ехать. А здесь я у себя. Здесь мой дом.
И тут из-за печки вышел огромный, рыжий, в шрамах кот. Он равнодушно оглядел гостей и уткнулся мордой в стёганую юбку хозяйки. Вслед за ним, шурша соломой, из-под кровати выполз кролик — неправдоподобно пушистый, с одним ухом.
Лидия Михайловна вдруг улыбнулась, и всё её лицо преобразилось.
— Это Васёк. Подобрала его раненого, — она потрепала кота по загривку. — А это Боня, прискакал из леса в поисках еды, вот и остался. Ещё куры во дворе, пять штук. И козочка Ночка. Не брошу я их. Кто их кормить будет? Кто Васька согреет ночью?
— Бабушка, это же животные! — в голосе Саши прорвалось отчаяние. — Мы можем попытаться пристроить их в приют...
— Они мне не животные, — перебила она, и в её глазах вдруг блеснули слёзы. — Они моя семья. Когда ночью гремит, они ко мне жмутся. Васька на груди спит, Боня под бок залазит. Мы друг друга не бросаем.
Она отвернулась, стала поправлять платочек на комоде.
— Вы думаете, мне не страшно? Страшно. До тошноты. Но за этим забором меня нет. Там я — просто старая, никому не нужная бабка. А здесь я кому-то нужна. Я их кормлю, я их грею. Они без меня пропадут.
В наступившей тишине был слышен только мерный храп Васька на её коленях. Где-то далеко ухнул очередной разрыв.
Марина опустилась на табуретку рядом с ней и тихо спросила:
— А если... если мы всех заберём? И козу, и кур, и всех?
Лидия Михайловна покачала головой.
— Куда? В вашу палатку? Или в чужой город, в подвал? Они тут родились. Они тут дома. И я тут дома.
Они уговаривали её ещё полчаса. Умоляли, приводили доводы, почти плакали. Она молчала, гладила кота, и в её молчании была такая непреложная правда, что все слова казались пустыми и ненужными.
Когда они уходили, она стояла на пороге — маленькая, несгибаемая.
— Не беспокойтесь за меня, — сказала она им вдогонку. — Мы уж как-нибудь.
Они уехали. Без неё.
А она вернулась в свой дом, где её ждали. Накормила кур, подоила козу. И когда вечером начался обстрел, она не пряталась в подвал. Она сидела за столом, и на коленях у неё мурлыкал рыжий кот, а у ног грелся кролик. И она говорила им тихие, успокаивающие слова.
Она осталась. Потому что настоящий дом — это не стены. Это те, кого нельзя предать. Даже ценою собственной жизни. И её война была не за территорию. Её война была за право оставаться человеком в аду. И в этой войне она не собиралась сдаваться.