«Твой Гришка сейчас не на ферме, а на сеновале с городской вертихвосткой», — прошипела мне через забор соседка Раиса. Сердце рухнуло куда-то вниз. Гриша? Мой Гриша, с которым у нас через месяц свадьба? Я не верила, но её ядовитые слова уже отравили душу. Не помня себя, я бросилась к старой кузнице, чтобы увидеть всё своими глазами. Уличить его в предательстве или её во лжи. Я ещё не знала, что «добрая» соседка-разлучница приготовила для меня ловушку.
***
Летний вечер в Сосновке дышал покоем. Воздух был густым, как парное молоко, пах скошенной травой, речной прохладой и пирогами, которые пекла мать. Маруся сидела на крыльце, перебирая в миске ярко-красную смородину, и улыбалась своим мыслям. Всего через месяц у них с Гришей свадьба. Гриша — ее надежда, ее опора, первый парень на деревне. Высокий, сильный, с добрыми васильковыми глазами, в которых она тонула без остатка. Он сейчас на ферме, помогает с вечерней дойкой, обещал зайти, как управится.
Их любовь была простой и ясной, как этот июльский день. Они знали друг друга с детства, вместе бегали на речку, вместе прятались от грозы. А два года назад, на деревенских проводах зимы, он посмотрел на нее по-новому, и мир для Маруси перевернулся. С тех пор они были неразлучны. Гриша строил дом на краю деревни — их будущий дом. Уже и крышу покрыл, и окна вставил. Каждая доска, каждый гвоздь в этом доме были пропитаны их мечтами о будущем.
— Марусь, а Марусь! — раздался за забором вкрадчивый голос соседки Раисы.
Маруся недовольно подняла глаза от миски со смородиной. Раиса… вдова, лет тридцати шести. Высокая, ухоженная, с каштановыми волосами, собранными в аккуратный пучок, и чуть слишком яркими для деревни губами. Она всегда ходила будто на смотрины — сарафаны с вырезом, юбки по фигуре. Женщины ворчали: «выделывается», зато мужики вслед провожали взглядами. Еще она обладала удивительным талантом появляться в самые неподходящие моменты и сеять смуту. Она всегда улыбалась сладко, как мед, но за этой улыбкой скрывался яд.
— Здравствуй, теть Рая, — вежливо отозвалась Маруся, не отрываясь от ягод.
Раиса просунула в щель калитки свое любопытное лицо с цепкими глазками-бусинками.
— Вся в делах, хозяюшка, вся в заботах. Жениха ждешь? — ее голос сочился приторным сочувствием.
— Жду, — коротко ответила Маруся.
— Ну-ну… Только, золотце, жди, да глаза шире открывай. Женишок твой — парень видный. За такими, сама знаешь, хвосты увиваются… А я вот сегодня его видела.
Маруся напряглась. Такие предисловия никогда не сулили ничего хорошего. Она подняла на соседку глаза.
— Что такое, теть Рая? Говорите прямо.
— На ферме он не был, — Раиса нарочито вздохнула. — На старом сеновале за кузницей. И не один… Девка городская с ним. Всё хихикали да шептались. Не хотела я тебе говорить, но больно уж глупо сидеть в неведении… Ведь потом хуже будет, сама знаешь.
Мир Маруси качнулся. Миска с ягодами выпала из ее рук, и красные бусины рассыпались по пыльным доскам крыльца, как капли крови.
— Не может быть, — прошептала она пересохшими губами. — Вы врете. Гриша не такой.
— Да что мне врать-то? — Раиса картинно всплеснула руками. — Я ж тебе добра желаю! Чтоб глаза у тебя открылись, пока не поздно. Он тебе про дом поет, про свадьбу, а сам хвостом крутит. Ты сходи, сама погляди. Только тихонько. Сеновал старый, тот, что у заброшенной кузни. Он там, голубок твой.
Сердце Маруси забилось в горле, глухо и больно. В голове помутнело. Гриша? Ее Гриша? С другой? Нежная картинка их будущего треснула, пошла уродливыми паутинками. Она вспомнила, как на прошлой неделе в райцентр приезжала его двоюродная сестра из города — яркая, модная. Может, это она? Нет, Раиса сказала «на машине»...
— Ты только не руби с плеча, — продолжала вещать соседка, явно наслаждаясь произведенным эффектом. — Посмотри, убедись. А то выйдет, что я еще и виновата. Я ж по-соседски, по-доброму...
Маруся уже не слушала. Она вскочила, не чувствуя ног. В ушах шумело. Одна мысль билась в голове, как птица в клетке: сеновал. Она должна увидеть. Увидеть своими глазами. Не веря, но уже почти ненавидя. Она сорвалась с места и, не разбирая дороги, бросилась прочь со двора, в сгущающиеся сумерки, навстречу своей боли. А Раиса смотрела ей вслед с кривой, торжествующей ухмылкой. Ее план начал работать.
***
Деревенская улица пролетела мимо размытым пятном. Маруся бежала, не чувствуя острых камней под босыми ногами. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Слова Раисы, ядовитые и липкие, как паутина, опутали ее сознание. «С городской... хихиканье...» Каждое слово было как удар хлыста.
Она не верила. Не хотела верить. Гриша, который смотрел на нее так, что внутри все замирало, который носил ее на руках через лужи, который шептал ей на ухо о том, как назовут их первенца... Не мог он. Просто не мог. Но червь сомнения, подброшенный соседкой, уже точил ее душу, превращая любовь в жгучую, ослепляющую ревность.
Вот и околица. Старая, заброшенная кузница с провалившейся крышей. А рядом — большой сенной сарай, тот самый сеновал. Дверь была чуть приоткрыта, и из щели пробивалась тонкая полоска света — видимо, от фонарика. Маруся замерла, прижавшись к шершавой стене. Внутри действительно кто-то был. До ее слуха донесся приглушенный мужской голос и тихий женский смех.
Кровь отхлынула от ее лица. Значит, правда. Раиса не соврала. Ноги стали ватными. Хотелось развернуться и убежать, забиться в самый темный угол и выть от боли и обиды. Но что-то другое, злое и упрямое, заставило ее сделать шаг вперед. Она должна увидеть. Увидеть лицо соперницы. Увидеть лицо предателя.
На цыпочках, стараясь не дышать, она подошла к двери и заглянула в широкую щель между досками. Внутри, на ворохе сена, в круге тусклого света от старого фонаря сидел мужчина. Спиной к ней. Широкие плечи, темные волосы, клетчатая рубашка... Похоже на Гришину. Рядом с ним, прижавшись плечом, сидела девушка. Ее лица Маруся не видела, только светлые волосы, рассыпавшиеся по плечам. Они о чем-то тихо говорили, и девушка снова рассмеялась.
Этот смех ударил Марусю под дых. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Все. Конец. Это он. Ее Гриша. А рядом — другая. Все их мечты, все планы, весь их мир — все рухнуло в эту самую секунду, рассыпалось в пыль здесь, на этом пыльном, пахнущем прелью сеновале.
Ярость затопила ее, вытесняя боль. Она больше не могла стоять и смотреть. С силой рванув на себя скрипучую дверь, она шагнула внутрь.
— Ах ты!.. — вырвалось у нее вместо слов.
Парочка на сене вздрогнула от неожиданности. Мужчина резко обернулся, выставив вперед фонарь и ослепив Марусю.
— Ты кто такая?! — спросил он испуганно.
Голос был не Гришин.
Маруся замерла, растерянно моргая. Когда глаза привыкли к свету, она увидела перед собой совершенно незнакомого парня. Молодого, курносого, с растрепанными русыми волосами. И девушка рядом с ним была ей незнакома — совсем юная, лет семнадцати.
— А... а где Гриша? — пролепетала Маруся, чувствуя, как краска стыда заливает ее щеки.
— Какой Гриша? — парень удивленно поднял брови. — Нет тут никакого Гриши. Меня Степан зовут. Мы тут... это... — он смущенно кашлянул, — от родителей прячемся. А вы кого ищете?
Маруся стояла как громом пораженная. Это был не Гриша. Совершенно другой человек. Она осматривала его, пытаясь найти хоть какое-то сходство, и не находила. Рубашка была похожа, да и то издалека. А в полумраке, ослепленная ревностью, она приняла его за своего жениха.
— Простите... — пробормотала она, пятясь к выходу. — Я... я ошиблась. Перепутала.
Она выскочила из сарая и побежала обратно, не разбирая дороги. Стыд обжигал сильнее ярости. Какая же она дура! Поверила сплетням, напридумывала себе невесть что. Но вместе со стыдом в душе поднималась и другая волна — облегчения. Это был не он! Гриша ей не изменял!
И тут же ее накрыла новая волна гнева, на этот раз направленная на истинную виновницу — Раису. Зачем она это сделала? Специально? Намеренно соврала, зная, что на сеновале кто-то есть, но не Гриша? Просто чтобы поссорить их? Мысль была настолько мерзкой, что Маруся остановилась как вкопанная. Да, Раиса давно смотрела на Гришу голодными глазами. И не раз пыталась ввернуть шпильку в их разговоры.
«Ну, соседка, погоди у меня, — со злостью подумала Маруся, вытирая рукавом злые слезы. — Ты у меня за это ответишь. Завтра же. Устрою я тебе... 'доброжелательница'!»
Но она еще не знала, что главный удар ждал ее впереди.
***
Вернувшись домой, Маруся чувствовала себя выжатой, будто кто-то высосал из неё все силы. Смесь облегчения, стыда и злости бурлила в ней. Она уже знала, что всё подозрение в измене оказалось ошибкой, но слова Раисы не уходили из головы. Яркая, ухоженная соседка с её приторной улыбкой и хитрым прищуром будто стояла перед глазами и продолжала шептать: «Он с другой, на сеновале…»
Маруся накрывала на стол, когда во дворе раздались тяжёлые шаги.
— Марусенька, я пришёл! — громко окликнул Гриша.
Он вошёл в дом, загорелый после работы, с глазами честными и открытыми, но в этот момент Марусю как будто перекосило. Улыбка, которой она ждала весь день, вдруг показалась издевательской. Ведь Раиса была так убедительна…
— Где ты был? — она спросила резко, почти с вызовом.
Гриша растерялся.
— Так на ферме же! Мы насос чинили, в молочном цеху. Что случилось?
— На ферме, значит? — Маруся скрестила руки на груди. В её голове снова вспыхнул образ Раисы: узкая юбка, блеск в глазах, сладкий голос: «С городской виделась он, с другой…» — А я слышала другое.
Гриша нахмурился.
— Марусь, чего ты имеешь в виду?
Она отшатнулась от его попытки обнять её.
— Говорят, ты не на ферме прохлаждался, а на сеновале за кузницей! С фифой городской!
Гриша замер, а потом вдруг рассмеялся — громко, открыто. Но в этот смех Маруся услышала издёвку.
— Да ну тебя, Марусь! Какая ещё городская фифа? Я вообще оттуда носа не показывал. Кто тебе этот вздор наговорил? Раиска, что ли?
Имя соседки прозвучало как выстрел. Маруся почувствовала укол стыда — но и злости тоже.
— А что? Может, и Раиса! Она хотя бы глаза раскрыла, а не лапшу на уши вешает!
Васильковые глаза Гриши потемнели.
— То есть… ты поверила ей? — тихо, почти шёпотом спросил он. — Поверила ей, а не мне?
— Я... я не знаю, что верить, — сорвалось у неё, и тут же лицо Гриши стало каменным.
— Так вот что. Она там своими юбками и ресницами махнёт — и всё, ты готова видеть во мне последнего подлеца? — Гриша сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Я себе жилы рву, дом строю, свадьбу готовлю… А ты слушаешь её сладкие сплетни и бросаешь мне это в лицо.
Он шагнул ближе, и в его взгляде было больше боли, чем гнева.
— Я думал, ты мне веришь. Думал, мы с тобой — одно целое. А выходит, мне надо оправдываться перед чужими слухами и твоей ревностью?
— Гриша, да я… — Маруся бросилась к нему, но он резко отстранился.
— Хватит! Если ты сомневаешься — значит, и свадьбы у нас быть не может. Подумай, Маруся. Подумай, кого ты слушаешь.
Он вышел, громко хлопнув дверью.
Маруся осталась одна. Её сотрясала дрожь: от обиды, вины и бешенства. Она понимала, что влипла в эту паутину по глупости, что Раиса её обвела вокруг пальца. Но легче от этого не становилось.
…А в это время за их забором, приоткрыв окно на своей кухне, Раиса слушала каждое слово. Она стояла, довольная, с бокалом вишнёвого компота в руке. На её ухоженных губах играла тонкая улыбка: всё шло так, как ей нужно.
***
Маруся не спала всю ночь. Она сидела на кухне, глядя в темное окно, и раз за разом прокручивала в голове вчерашний разговор. Каждое слово Гриши отзывалось в ней тупой болью. "Если ты мне не доверяешь, то о какой свадьбе может идти речь?" Эта фраза звучала как приговор. Она понимала, что он прав. Какая семья без доверия? Она позволила ядовитым сплетням отравить ее душу и ударила по самому близкому человеку.
Утром она поднялась с тяжелой головой и опухшими от слез глазами. Дом казался пустым и холодным. Даже солнце, заглядывавшее в окно, не радовало. Она механически подоила корову, выпустила кур. Все валилось из рук. Мысль о том, что нужно идти к Грише, просить прощения, вызывала панику. Что она ему скажет? Как загладит свою вину? Гордость и стыд боролись в ней.
А Гриша провел ночь еще хуже. Он пришел домой, хлопнул дверью так, что зазвенели стекла, и рухнул на лавку. Слова Маруси жгли его изнутри. Поверила! Она, его Маруся, поверила в гнусную ложь. Он не мог понять, как так вышло. Они ведь были одним целым. Или ему это только казалось? Обида была такой сильной, что хотелось выть. Он достал из заначки бутылку самогона, налил полный стакан и залпом выпил. Но легче не стало. Он просто сидел в темноте, глядя в одну точку, и чувствовал, как внутри что-то ломается.
Утром, с гудящей головой и тяжелым сердцем, он вышел во двор. Нужно было идти работать, но сил не было. Он сел на крыльцо и закурил. Мир потерял краски.
И тут, как по волшебству, скрипнула калитка. На пороге стояла Раиса.Сегодня она была в белой блузке, расстёгнутой на пару лишних пуговиц, и узкой юбке, слишком городской для деревни. В руках у нее была тарелка, накрытая полотенцем.
— Гришенька, здравствуй, — пропела она своим медовым голосом. — Я тут пирожков с капустой напекла, горяченьких. Подумала, тебе, поди, некогда завтракать. Слышала я вчера... крики у вас были. Сердце кровью обливается.
Гриша мрачно посмотрел на нее. Сейчас ему было не до разборок, кто и что наговорил Марусе. Ему было просто тошно.
— Спасибо, теть Рай, не надо, — буркнул он.
— Да ты что, возьми! — Раиса решительно шагнула во двор и поставила тарелку на перила крыльца. — Тебе силы нужны. Мужик ты видный, работящий. Негоже из-за бабьих глупостей себя губить.
Она присела рядом, соблюдая дистанцию, но так, чтобы ее сочувствие было почти осязаемым.
— Ох, Гриша, Гриша... Маруська-то девка неплохая, но молодая, глупая. Ревнивая до ужаса. Ей что ни скажи — всему верит. Накрутила себя, вот и набросилась на тебя. Ты уж прости ее, дуреху.
Ее слова были как елей на рану. Она не обвиняла, а как будто защищала Марусю, выставляя ее просто неразумным ребенком. И это работало. Гриша, ослепленный обидой, не видел подвоха.
— Да какое тут прости, — махнул он рукой. — Она ж меня в грязь втоптала. Обвинила в измене...
— Ну что ты, — Раиса участливо покачала головой. — Это она от большой любви, не иначе. Боится тебя потерять, вот и бесится. А может... — она сделала паузу, — может, и не подходит она тебе. Тебе ж жена нужна умная, рассудительная. Хозяйка, которая уют создаст, а не скандалы на пустом месте. Которая верить будет безоговорочно.
Она говорила тихо, вкрадчиво, и ее слова ложились на подготовленную почву. Гриша молчал, хмуро глядя перед собой. Он не думал о Раисе как о женщине, но ее "понимание" и "поддержка" в этот момент были ему необходимы, как глоток воды в пустыне. Он не видел, как в ее глазах плясали торжествующие огоньки. Ее план шел даже лучше, чем она ожидала. Она не просто поссорила их, она получила доступ к Грише в самый уязвимый для него момент.
— Ты поешь, Гришенька, поешь, — сказала она, поднимаясь. — А если что, ты заходи. Я всегда дома, всегда выслушаю. Сосед все-таки... почти родня.
Она ушла, оставив после себя запах пирогов и еще большей смуты в душе Гриши. Он взял пирожок. Он был еще теплый. И в этот момент Гриша впервые подумал, что Раиса, может, и не такая уж плохая...
***
Прошло два дня. Два бесконечно долгих дня, наполненных тишиной и тоской. Маруся и Гриша избегали друг друга. Если она видела его вдалеке, то сворачивала на другую улицу. Он делал то же самое. Вся деревня уже гудела, обсуждая их размолвку. Одни жалели Марусю, другие — Гришу. А Раиса ходила по селу с видом праведницы, вздыхала и говорила всем, кто хотел слушать: "Ох, не уберегла я деточек, не уберегла от ссоры".
Маруся чувствовала себя виноватой, но гордость не позволяла ей сделать первый шаг. К тому же, до нее дошли слухи, что Раиса носит Грише пироги и обеды. Это злило и ранило еще больше. Неужели он настолько слеп?
На третий день у Маруси дома закончилась соль. Собравшись с духом, она пошла в сельпо, надеясь никого не встретить. Но у судьбы были другие планы.
В маленьком магазинчике, у прилавка, стоял тот самый парень с сеновала — Степан. Он покупал лимонад и пряники. Увидев Марусю, он смутился и покраснел.
— Здравствуйте... — пробормотал он.
— Здравствуй, — кивнула Маруся, стараясь выглядеть невозмутимой.
Она взяла пачку соли и уже собиралась уходить, как Степан окликнул ее.
— Девушка, постойте! Я извиниться хотел. За тот вечер... Неловко вышло.
— Это ты меня извини, — вздохнула Маруся. — Я тогда не в себе была. Перепутала.
— Да я понимаю, — закивал Степан. — Мне тетка Раиса потом сказала, что вы невеста Гришкина. Она сказала, вы думали, что это он там... с кем-то.
Маруся замерла.
— Тетка Раиса? Она твоя тетка?
— Ну да. По материнской линии. Я к ней в гости приехал из соседнего района, помочь по хозяйству.
В голове у Маруси что-то щелкнуло. Раиса — его тетка. Значит, она прекрасно знала, кто был на сеновале в тот вечер.
— Погоди-ка, Степан, — Маруся подошла к нему вплотную и понизила голос. — А что ты вообще делал на этом сеновале? И почему Раиса сказала мне, что там Гриша?
Степан пожал плечами, выглядя еще более смущенным.
— Да я и сам толком не понял. Тетка попросила. Сказала, придет ко мне человек, передаст посылку для нее. Важную. А чтобы родители моей Катьки нас не застукали, велела на старом сеновале встретиться. Сказала, там место тихое, никто не ходит. Вот мы и пошли... Ждали-ждали, а вместо человека с посылкой — вы прибежали.
Он говорил так просто и искренне, что сомневаться в его словах не приходилось. Он был просто пешкой в чужой игре.
Марусю как током ударило. Картина сложилась. Мерзкая, уродливая, но предельно ясная. Раиса все это подстроила. Она знала, что на сеновале будет ее племянник с девушкой. Знала, что в сумерках его можно спутать с Гришей. И специально отправила Марусю туда, чтобы та увидела "измену". А потом, когда они поссорятся, прийти к Грише в роли утешительницы. Это был не просто злой язык. Это был холодный, продуманный план.
— Какую посылку? — тихо спросила Маруся, хотя уже догадывалась, что никакой посылки не было.
— Да не было никакой посылки, — развел руками Степан. — Мы потом к тетке пришли, спросили. А она рассмеялась, сказала, что просто пошутила так. Хотела, мол, нам свидание устроить в романтическом месте. Странная она у меня тетка...
"Не странная, — с ледяным спокойствием подумала Маруся. — А подлая змея".
Гнев, чистый и холодный, вытеснил из ее души и стыд, и обиду, и тоску. Теперь она знала, что делать. И она больше не собиралась плакать и прятаться. Она собиралась действовать.
— Спасибо тебе, Степан, — твердо сказала она. — Ты мне очень помог. Глаза открыл.
Она вышла из магазина, уже не глядя по сторонам. В ее голове созревал план. Она вернет Гришу. И она заставит Раису заплатить за все. За каждую свою слезинку, за каждую бессонную ночь, за ту грязь, в которую та пыталась окунуть их любовь.
***
Маруся не пошла домой. Она направилась прямиком к новому дому на краю деревни. К их с Гришей дому. Она знала, что после работы он всегда идет туда, что-то доделывает, мастерит. Сейчас он должен быть там.
Сердце колотилось, но это была уже не паника, а решимость. Она должна все ему рассказать. Спокойно, без криков и слез. Просто изложить факты. А поверит он или нет — это уже будет его выбор.
Гриша действительно был там. Он сидел на крыльце недостроенного дома, обхватив голову руками. Увидев Марусю, он вздрогнул и нахмурился.
— Что тебе еще нужно? — глухо спросил он.
— Поговорить, — Маруся подошла и села рядом, но не слишком близко. — Гриша, я пришла не скандалить. Я пришла извиниться. И рассказать правду.
Он молчал, но не уходил, и это был хороший знак.
— Я была полной дурой, — начала она тихо, глядя перед собой. — Ревнивой, глупой дурой. Я поверила в ложь и обидела тебя. Мне нет прощения, я знаю. Но я хочу, чтобы ты знал, как все было на самом деле.
И она рассказала ему все. Про разговор со Степаном в магазине. Про то, что он племянник Раисы. Про "посылку" и "шутку". Про то, как Раиса все это подстроила, зная, кто и где будет, и намеренно отправила ее туда.
Гриша слушал, не перебивая. Его лицо постепенно менялось. Хмурость уступала место изумлению, а потом — гневу. Когда Маруся закончила, он долго молчал, переваривая услышанное.
— Значит, вот как... — наконец произнес он. — А я... я чуть не поверил ей. Она приходила, пироги носила. Жалела меня. Говорила, что ты просто молодая и глупая... А она, оказывается, змея. Настоящая змея.
Он поднял на Марусю глаза, и она увидела в них прежнюю теплоту, смешанную с болью и раскаянием.
— Маруся... прости меня, — сказал он тихо. — Я тоже хорош. Вместо того чтобы выслушать тебя, поверить тебе, я наорал, обиделся, как мальчишка... Позволил ей влезть между нами.
— И ты меня прости, Гриша, — прошептала Маруся, и слезы, которые она так долго сдерживала, наконец покатились по щекам. Но это были слезы облегчения. — Я должна была верить тебе, а не ей.
Он придвинулся и крепко обнял ее. Она уткнулась ему в плечо, вдыхая родной, знакомый запах. Все обиды, все недомолвки растворились в этих объятиях. Они снова были вместе.
— Ну и что теперь будем делать с этой... доброжелательницей? — спросил Гриша, когда первые эмоции улеглись. В его голосе зазвучали стальные нотки.
— А ничего, — Маруся хитро улыбнулась сквозь слезы. — То есть, не мы будем делать. Степан завтра утром уезжает. Автобус в девять. Думаю, он будет не против попрощаться с тетушкой. И с нами. Всем вместе.
Гриша посмотрел на нее и понял ее замысел.
— Ты гений, Маруся, — он усмехнулся. — Это будет интересное прощание.
На следующее утро они вдвоём — Маруся и Гриша — пошли к дому Раисы. Та развешивала бельё, напевая что-то себе под нос. На ней был новый сарафан, сидящий так, что любой прохожий мужик бы глаз не сводил.
Из-за двери вышел Степан с сумкой в руке.
— Тётя Рая, я уезжаю… Но хотел спросить ещё раз про посылку, — сказал он растерянно. Так и не понял я вашей шутки...
Улыбка сползла с лица Раисы. Она заметила Марусю с Гришей и побледнела.
— Ой, какие гости! — протянула она. — Гришенька, Марусенька... помирились, голубки? А я так и знала!
— Какая посылка, глупенький? — засуетилась она. — Сказала же, пошутила...
— Очень смешная шутка получилась, тетя Рая, — ледяным тоном произнес Гриша, делая шаг вперед. — Мы с Марусей чуть не расстались из-за вашей "шутки". Вы этого добивались?
— Да что вы такое говорите! — взвизгнула Раиса. — Я вам только добра желаю!
— Мы видели ваше добро, — отрезала Маруся. — Носили пирожки моему жениху, пока я слезы лила? Утешали его? Готовили себе место? Не выйдет, тетя Рая. Не на тех напали.
В этот момент из соседних дворов стали выглядывать любопытные соседки, привлеченные громкими голосами. Шоу начиналось. И Маруся знала, что теперь вся деревня узнает истинное лицо "сердобольной" Раисы.
***
Раиса заметалась, как мышь в ловушке. Ее лицо пошло красными пятнами.
— Да вы... вы сговорились! — закричала она, переходя на визг. — Оклеветать меня хотите!
— Не надо тут концертов, — спокойно, но твердо прервал ее Гриша. Его спокойствие действовало на Раису хуже крика. — Степан нам все рассказал. Как вы его на сеновал отправили, зная, что я в это время на ферме. Как вы потом прибежали к Марусе с ядовитыми сплетнями. Как потом ко мне с пирожками. Все ходы записаны, Раиса Петровна.
Соседки, которые до этого прятались за заборами, стали подходить ближе. Лицо бабы Клавы, главной деревенской сплетницы, выражало живейший интерес.
— Так вот оно что, Петровна, — протянула она, качая головой. — А я-то думала, ты и впрямь за молодых переживаешь. А ты, оказывается, чужое счастье разрушить хотела.
— Да не слушайте вы их! — Раиса обвела толпу безумным взглядом. — Они врут! Мальчишка этот все выдумал!
Но ей никто не верил. Простодушное и испуганное лицо Степана было красноречивее любых слов. А Маруся и Гриша, стоявшие плечом к плечу, выглядели как правые и оскорбленные люди, чья любовь прошла проверку на прочность.
— Знаете что, тетя Рая, — сказала Маруся, и в ее голосе не было злости, только холодное презрение. — Гриша — мой. Этот дом, — она кивнула в сторону их стройки, — наш. И свадьба наша через месяц состоится. А вы... вы убирайтесь из нашей жизни. И пирожки свои оставьте себе. Подавитесь.
Она взяла Гришу под руку.
— Пойдем, Гриш. Нам здесь больше делать нечего.
Они развернулись и пошли прочь, оставив Раису в центре двора, под перекрестным огнем осуждающих взглядов соседок. Она что-то кричала им вслед, какие-то проклятия и оправдания, но ее уже никто не слушал. Механизм общественного порицания был запущен. В деревне, где все на виду, такой позор смыть практически невозможно. Она осталась одна, у разбитого корыта своих интриг.
Маруся и Гриша шли по улице, крепко держась за руки. Солнце светило ярко, и мир снова казался прекрасным.
— А ты у меня боевая, — с восхищением сказал Гриша, взглянув на ее разрумянившееся лицо.
— А ты думал, я позволю какой-то... соседке увести у меня жениха? — усмехнулась Маруся. — Гриша мой. И точка.
Он остановился, притянул ее к себе и поцеловал. Долго, нежно, как в самый первый раз. Этот поцелуй был обещанием. Обещанием веры, доверия и любви, которая стала только крепче после этого нелепого и жестокого испытания.
Они стояли посреди улицы, и им было все равно, что на них смотрят. Они нашли друг друга заново. Впереди их ждала свадьба, новый дом и целая жизнь. И теперь они оба точно знали: никакие ядовитые шепотки за забором больше никогда не смогут встать между ними. Их любовь оказалась сильнее сельских интриг.