В глухой деревне Омутово, куда даже сотовый сигнал забредает по большой лени, жизнь давно замерла. Осталось всего несколько домиков, да те, кажется, держатся только на упрямстве стариков да пыли на своих рамах.
Молодежь давно разъехалась. Осталась одна Лидка, которую все считали… не самой умной. Простодушной. Она жила с больной матерью на самом краю деревни, у самого леса. Их покосившийся дом с заколоченным окном на втором этаже был местной достопримечательностью. Дети, когда они еще здесь водились, дразнили Лидку, обзывали всячески.
А она лишь улыбалась в ответ своей странной, неосознанной улыбкой.
История этого окна была старой, как сама деревня. Говорили, что 40 лет назад там повесился хозяин дома, а его душа так и не нашла покоя. Что по ночам из-за заколоченных досок доносится тихий скрежет — то ли гвозди по дереву, то ли зубы о камень. Что если ночью пройти мимо, можно увидеть щель между досок и в ней — горящий, немигающий глаз.
Все это, конечно, списывали на бредни и деревенский фольклор. Пока не начали пропадать люди.
Первым пропал заблудившийся грибник-горожанин. Потом местный мужик, возвращавшийся из соседней деревни пьяным. Все решили — ушел в лес и там сгинул, бывает. Но потом исчезла почтальонка, Надежда, которая заезжала в Омутово раз в неделю. Ее машину нашли на въезде в деревню, с открытой дверцей и работающим двигателем.
В деревне поселилась тихая паника. Шептались, что это «оно» из дома Лидки вышло на охоту. Мужики, поддавшие «для храбрости», даже решили проверить. Разобрали доски на том самом окне, влезли внутрь. Комната была пуста. Пыль, паутина и странный, сладковато-гнилой запах. Ничего более.
Люди успокоились. Решили, что просто череда несчастных случаев.
А ночью стук повторился. Тихий, настойчивый. Не в окно. В дверь.
Старуха, мать Лидки, открыла. На пороге стояла Надежда, почтальонка. Бледная как полотно, вся в грязи, с пустыми глазами. —Пусти… переночевать… заблудилась, — прошептала она.
Лидка, стоявшая за спиной матери, вдруг качнулась на пятках и просияла своей идиотской улыбкой. —Пусти, мама. Гостья к нам пришла.
Надежду впустили. Она молча сидела за столом, не притрагиваясь к еде, лишь водя пальцем по клеенке. А Лидка не сводила с нее восторженного взгляда.
Утром Надежды в доме не было. Все решили, что она ушла на рассвете. Слава Богу, жива!
Но через неделю она вернулась. Снова ночью. Снова с той же пустотой в глазах. И снова исчезла утром. Теперь она приходила каждую неделю. Ровно в тот день, когда раньше привозила почту. Садилась за стол, молчала, а утром уходила. Деревня шепталась, что девушка тронулась умом после того случая.
Очередной ее визит пришелся на грозу. Ливень был таким, что не видно было собственной руки. Мать Лидки, выглянув в окно, ахнула. Возле калитки стояла Надежда, мокрая до нитки, и еще кто-то… высокий, темный, почти невидимый в потоках воды. Он будто что-то передал Надежде в руки, развернулся и растворился в темноте.
Надежда вошла в дом. Но на этот раз она не села за стол. Она постояла посреди комнаты, и из ее губ послышался не ее голос. Низкий, скрежещущий, будто камень по стеклу:
— Хозяин благодарит за угощение. Он сыт. Он говорит, что пришла и твоя очередь.
Лидкина мать онемела от ужаса. А Лидка вдруг перестала улыбаться. Ее лицо вытянулось, стало серьезным и бесконечно старым. Она медленно повернулась к матери.
— Он прав, мама. Мы столько лет кормили его одиночеством, страхами, слухами. Но этого стало мало. Потом он ел бродяг… но они были несвежие, от них болел живот. А потом ты сама разрешила войти свежей, живой еде.
Лидка указала на неподвижную Надежду.
— Он полюбил ее вкус. Но он благодарен и требует нового угощения. Очередь старшей.
Мать попыталась закричать, но из горла вырвался лишь хрип. Она увидела, как дочь, которую она считала слабоумной, сделала шаг к ней. И в глазах Лидки горел тот самый немигающий огонь, который деревенские легенды приписывали привидению на втором этаже.
— Он не в комнате, мама, — голос Лидки стал тем самым скрежетом. — Он во мне. И он голоден.
Надежда медленно, как марионетка, подняла руки. В них был старый, ржавый топор.
А на следующее утро почтальонка Надежда, чистая и улыбающаяся, вышла из дома на краю деревни. Она села в свою машину и уехала. В деревне вздохнули с облегчением — ну, наконец-то, отошла бедолага от шока.
Но ровно через неделю, ночью, в сильную грозу, Надежда вернулась. Она подошла к дому самого разговорчивого деда Ефима, того самого, что больше всех рассказывал про «горящий глаз». Постучала в дверь.
А за ее спиной, в темноте, стояла высокая, худая фигура с лицом Лидки и немигающими глазами.
Она ждала, когда откроют. Очередная порция свежей еды для своего ненасытного хозяина была уже здесь.