Едва натурщица Люба разделась, и заняла нужную позу, как у Евгения, хозяина квартиры, переделанной в художественную студию, зазвонил мобильный телефон. Художник недовольно поморщился, нехотя взял аппарат со стола, мельком посмотрел, кто ему звонит, и у него чуть карандаш не выпал из руки.
Он торопливо поднёс трубку к уху, и воскликнул:
- Да, мама, я слушаю!
- Женечка, ты сейчас дома? - властным голосом спросила мать.
- А что?
- Через пять минут я буду у тебя. Я уже еду в такси.
- Что? - Глаза у Евгения расширились. - Как - через пять минут? Ты что, приехала в Москву?
- А почему твоей мамочке нельзя приехать в столицу, к своему единственному сыночку?
- Но, мама! Почему ты меня не предупредила?! Мы же договаривались! - закричал возмущённо сын, и стал руками показывать натурщице, чтобы она немедленно одевалась. Видя, что Люба не понимает, он закрыл руками телефон, и зашипел на нее: - Быстро одевайся и уходи! Иначе, нам с тобой крышка!
- Что? - Натурщица сделала возмущённый вид. - А как же оплата?! Мы же с вами договорились!
- Сынок, ты что там пыхтишь? - раздалось из телефона. - Или ты будешь не рад увидеть свою любимую мамочку?
- Я буду рад, мамочка, рад! - нервно закричал в ответ сын. – Но, я же сейчас работаю!
- Прекрати грубить маме! - тут же раздалось в ответ. - Я как раз и еду поговорить с тобой по поводу твоей работы. Всё. Я уже приехала, и выхожу из такси. Открывай двери.
Связь оборвалась, Евгений кинулся к голой натурщице, и голосом умирающего человека завопил:
- Быстро одевайся, кому сказано! – Тут же зазвонил домофон, художник кинулся к нему, чтобы открыть дверь в подъезде. - Запомни Люба, - закричал он натурщице, - если что, ты - моя кухарка!
- Кто? - возмутилась женщина, только сейчас начиная одеваться. - Какая ещё кухарка? Я натурщица!
- Хорошо, ты не кухарка, а домработница. - Евгений торопливо вытащил из кармана две бумажных купюры. - Вот тебе пять тысяч за сеанс, как договаривались, и ещё пять - за то, что притворяешься перед мамой моей домработницей! Марш на кухню! И не вылезай оттуда, пока я тебя не позову! Ясно тебе?
- Но-но! Не грубите мне, Евгений. Иначе я сорву ваши планы. - Натурщица презрительно зыркнула на него, но, всё-таки, удалилась на кухню.
И тут же раздался звонок в дверь.
- Я же тебе сказала, что я рядом! Почему ты не открыл сразу дверь?! - с порога начала возмущаться Софья Петровна.
- Я отдавал распоряжение своей домработнице, мамочка, - соврал виноватым голосом Евгений, и тут же закричал в сторону кухни: - Люба! У нас в гостях моя мама! Поставь немедленно чайник, и накрывай на стол что-нибудь перекусить!
- Люба? - тут же напряглась мама, и с вопросом уставилась на сына. - Какая Люба? Эта не одна из этих, твоих, кого ты рисуешь?
- Ты о чём, мамочка? - сделал наивные глаза сын.
- Евгений, не смей обманывать маму! - гаркнула Софья Петровна. - Я всё знаю! Ты думаешь, почему я к тебе приехала?
- Почему?
- А потому, что до меня дошли слухи, что ты, вместо того, чтобы заниматься высоким искусством, рисуешь голых баб! Я чуть с ума не сошла, когда услышала такое.
- Но, мама... – Евгений понял, что он пропал. - Многие художники рисуют обнажённых женщин... – залепетал он.
- Нет! - Глаза у мамы мгновенно вспыхнули гневным огнём. - Я растила тебя не для того, чтобы ты занимался этой пошлостью! Я же помню, что в детстве ты рисовал кораблики! Как я тогда умилялась твоими рисунками. И когда ты поступил в художественное училище, я мечтала, что ты станешь как Айвазовский. И вдруг, я узнаю что ты...
Взгляд Софьи Петровны упал на стопки готовых картин, которые - все разных размеров - стояли на полу по всей квартире там и тут, прислоненные и повернутые изображением к стене. Она кинулась к ним, повернула первую попавшуюся картину к себе, и ахнула. Потому что увидела на ней женщину, изображенную в стиле "ню". Потом она повернула другую картину, третью, затем села на диван, и закрыла руками лицо.
- Боже мой, кого я, оказывается, вырастила... Кого я воспитала... Мой мальчик рисует каких-то... Каких-то... Он, у меня, что, больной?
- Мамочка, почему я – сразу - больной?! - страдальчески воскликнул сын. - Как ты не понимаешь? Это же и есть - искусство! Вспомни, что и Леонардо, и Джорджоне, и Тициан, и Микеланджело - все они рисовали обнаженных женщин, и не стеснялись этого!
- Во-первых, Евгений, ты не Микеланджело! - отрезала мать. - А во-вторых, ты забыл, кто у тебя мама, и какого она воспитания? Хотя... Стоп-стоп-стоп… - Софья Петровна торопливо соскочила с дивана, и принялась разворачивать к себе все картины подряд. Развернула, опять села на диван, и стала внимательно разглядывать каждую из женщин, написанных в одном и том же стиле «ню». - Скажи мне честно, сын, - прищурившись, через паузу спросила она, - кого из них ты собираешься взять в жены?
- Мама, ты о чëм?! - вытаращил на мать глаза художник. - В какие ещё жены?
- Как - в какие? Я же знаю, что мой сын не стал бы просто так смотреть на обнаженных женщин! - сверля его острым взглядом, говорила мать. - Ты у меня всегда был порядочным человеком! Ведь так? Или жизнь в столице уже испортила тебя? Скажи мне, Женя, ты рисовал этих дам, потому что искал себе ту единственную, которая подходит тебе по твоему художественному вкусу? Я согласна, из этих женщин есть кого выбрать.
- Мама, прекрати так говорить! Когда я пишу обнажённую натуру, я смотрю на неё совсем не как мужчина!
- А как - кто ты смотришь? Как евнух?
- Как художник!
- Не может этого быть. Тебе уже почти сорок, а ты, всё ещё смотришь на раздетых женщин, и ничего с ними не делаешь? Может, тебе стоит обратиться к врачу?
- Что значит - я ничего не делаю?! Я делаю! Я же их пишу!
- О, как тебе повезло, что до этого момента не дожил твой отец, - застонала Софья Петровна. - Он бы тебя за такие слова... Пишет он… - Лицо у неё стало решительным. - Значит, сделаем так, Евгений. Если ты мне сейчас же честно покажешь пальцем, кто из этих женщин твоя будущая жена, я тебя, так и быть, прощу. Но если ты не покажешь, то я...
- И что ты сделаешь, мама? – насторожился художник.
- Я немедленно отправлюсь в этот, ваш, как его... союз художников, и разгоню его к чертовой матери. Но перед тем, как разогнать, сделаю их там всех инвалидами. Ты ведь свою мамочку знаешь?
- Мне кажется, мама, что ты немножко перенервничала... - затряслись у сына губы. - Предлагаю нам вместе попить чаю, и успокоиться. Люба! - нервно закричал он. - Чайник вскипел?
- Давно... - раздался голос.
- Прекрасно. Пойдём мама. Пойдём...
Когда Софья Петровна вошла на кухню, она тут же уставилась на Любу. Натурщица изо всех сил делала серьёзный вид, расставляя на столе чашки, и разливая в них горячий напиток.
- Так… - протянула мать, рассмотрев молодую и весьма привлекательную женщину - А её ты рисовал? - спросила она у сына. - Обнажённой.
- Нет, - испуганно затряс головой Евгений.
- А почему?
- Но, мама...
- Не мамкай! Мне кажется, что именно эту девушку тебе стоит рассмотреть повнимательней!
- Люба, спасибо вам, вы свободны! - торопливо воскликнул Евгений, и, заметив непонимающий взгляд натурщицы, добавил: - Я говорю, идите домой, Люба. И приходите завтра. Как всегда – ровно в девять.
- За ту же плату? – вдруг нагло спросила натурщица.
- За какую - ту же? – опешил художник.
- Которую, вы мне заплатили сегодня. Двойную.
- Но, мы же с вами договаривались на другую сумму, - возмутился Евгений.
- Помолчи-ка, немного, сынок! - оборвала его Софья Петровна. - А вы, Любочка, погодите, не спешите уходить. Скажите, вы не могли бы попозировать моему сыну?
- В смысле? - усмехнулась девушка.
- Мой сын должен вас обязательно нарисовать.
- Зачем?
- Затем, что мне кажется, вы больше всех подходите на роль его постоянной натурщицы.
- Постоянной?
- Ну, да. Вы же, наверное, знаете, что у знаменитого художника Сальвадора Дали была постоянная натурщица. Кажется, её звали Галой. Вот и у моего сына должна появиться такая. Зачем ему рисовать посторонних женщин, если есть одна, которая может и попозировать, и приготовить еду.
- Мама, ты с ума сошла?! - завопил сын. - Замолчи немедленно!
- Это ты помолчи! – опять оборвала его Софья Петровна. - Я не с тобой разговариваю! Что за привычка у вас у художников, перебивать своих мам! Разве ты не видишь, что я хочу сэкономить тебе кучу денег! Если ты удачно нарисуешь эту девушку, тебе больше не нужна будет ни домработница, ни натурщица. А у девушки появится свой Мастер, и она, как Булгаковская Маргарита, станет вышивать тебе крестиком шапочку. Здорово я придумала, Люба?
- Просто - гениально... – воскликнула натурщица, изо всех сил сдерживая смех. - Но, к сожалению, я не умею вышивать крестиком. И... Насколько я помню, Булгаковский Мастер писал роман.
- О, девочка моя! - заулыбалась Софья Петровна. - Мой сын настолько талантлив, что сможет написать и книгу. Для этого только нужно, чтобы он попал в правильные руки. Ну, что, Люба, вы согласны, чтобы мой сын написал вас обнажённой?
- Прямо при вас? При вас я стесняюсь. Я ведь не такая, как вы думаете.
- Так я же завтра утром уеду! – воскликнула мама. - В восемь меня уже здесь не будет. А вы приходите, как и договаривались, в девять, и занимайтесь с моим сыном искусством. Домохозяйкой вы ещё побыть успеете.
- Хорошо, я завтра приду. Закройте за мной, Евгений.
Когда, вспотевший от нервных переживаний, художник закрывал за натурщицей дверь, она прошептала ему:
- С вас ещё - дополнительно - причитается десять тысяч. За то, что я свернула этот весёлый разговор с вашей мамой. Отдадите деньги завтра, когда я приду позировать.
- Что? - испугался художник опять. – Вы придёте позировать? В каком смысле?
- В смысле - просто позировать, - усмехнулась она. - Как модель. Вы же меня в агентстве нанимали на несколько дней. До свидания. - И она, игриво, чмокнула его прямо в нос.
Всем моим дорогим читателям - радости и душевного тепла! Давайте вместе делать этот мир добрее!
Обнимаю. Ваш А. Анисимов