– Таня, ну ты хоть подумай… – сдержанно проговорила Лена, не выпуская из рук чайную чашку. – Мамы больше нет. Мы теперь остались вдвоём.
Татьяна стояла у окна, закутавшись в вязаную кофту, которую мама когда-то подарила на день рождения. Лена сидела на табурете за кухонным столом. В доме пахло гречкой и горьким полынным мылом, каким обычно стирали постельное. На плите шумел чайник, но ни одна из сестёр не шевелилась, чтобы снять его с огня.
– Вдвоём? – усмехнулась Таня и обернулась. – Ты уверена, что мы вообще были когда-то вдвоём, Лена?
Лена ничего не ответила, только вздохнула и опустила глаза. Татьяна говорила тихо, но в её голосе слышалась обида – давняя, тлеющая, как угли в печке, которая уже вроде остыла, но при прикосновении обжигает.
– Мы с тобой с детства как чужие, – продолжила Таня. – Ты всегда была любимицей. Училась хорошо, наряды тебе новые покупали, а я? А я всегда что? “Таня, сядь. Таня, не мешай. Таня, помоги Лене.” Как будто я не ребёнок, а бесплатная сиделка при тебе.
– Да что ты такое говоришь… – Лена подняла голову. – Мама тебя любила. Просто ты всегда была…
– Что? Непослушная? Проблемная? – Таня резко повернулась и подошла ближе. – Я была младше тебя на два года, Лена. Всего на два года. Но ты стала взрослой сразу, а меня никто и не замечал. Помнишь, как ты поехала в город учиться, а я осталась с мамой?
– Я поступила, Таня. А ты даже документы не подала.
– Потому что мама сказала: “Таня, не бросай меня, я без тебя не справлюсь.” А тебе такого не говорили. Ты всегда делала, что хотела.
Лена медленно отставила чашку и поднялась.
– Я приехала, когда она заболела, – сказала она. – Бросила всё и приехала.
– Да, когда уже поздно было. Когда уже соседки носили ей супы, а я сутками сидела возле неё. Когда я ей руки мыла, когда она уже сама ничего не могла.
– Не смей…
– Что не смей? Говорить, как было?
Лена подошла к раковине и набрала в ладони воды, умылась, вытерла лицо полотенцем и уставилась на сестру. Обе молчали. Только чайник уже стих и посапывал.
– Я не виновата, что мама тебя просила остаться, – наконец сказала Лена. – Она болела тогда. Ты думаешь, мне легко было? Я в городе жила в съёмной комнате, работала на двух работах. Ты думаешь, я там вольготно жила?
– А кто тебе мешал сюда вернуться?
– А кто бы нас кормил, Таня? Я тебе деньги слала. Не так много, как хотелось бы, но…
– Да не надо мне было твоих денег, Лена! Ты это не понимаешь. Мне нужна была помощь, а не перевод. Ты приезжала раз в год, привозила маме крем для рук и коробку конфет, и думала, что всё в порядке.
– Это несправедливо…
– Это правда.
На мгновение обе замолчали. За окном кто-то хлопнул дверцей машины. Глухо залаяла соседская овчарка. Таня подошла к подоконнику и дёрнула занавеску.
– Кто это? – спросила Лена.
– Да сосед твой, Колька. Всё ходит, как петух. Думает, я к нему заглядываться буду. А он забыл, как маму на рынке обманул, когда с тележки яблоки продавала.
– Может, и забыл. Мама всех прощала.
– А я не мама.
Лена снова села за стол.
– Таня, нам нужно решить, что с домом.
– Продай, если хочешь. Мне он и даром не нужен. Всё в нём мамино.
– Я не могу просто так взять и продать. Это наш дом.
– Не наш, а твой. Ты же старшая. Всё всегда было твоим.
– Опять ты за своё…
– Опять. Потому что ничего не меняется. Даже сейчас ты приехала и ведёшь себя как хозяйка. Все тебе сочувствуют. “Леночка бедная, из города бросила всё, к матери приехала. Какая заботливая дочь!” А Таня? А Таня так, на подхвате.
Лена поднялась.
– Я не собираюсь с тобой ругаться. Я устала.
– Устала? Сутки тут провела и устала?
– Я месяц здесь, Таня. Мы её вместе хоронили. Или ты уже забыла?
– Не забыла. Только и вспоминаю.
– Тогда давай без упрёков. Нам с тобой жить как-то дальше. Мы обе остались. И больше у нас никого нет.
Таня смотрела на неё долго. Потом прошла к шкафу, вытащила стопку фотографий и положила на стол.
– Забирай. Твои они. Тут вы с мамой, ты с выпускного, ты с поездки в Сочи, ты с мужем своим.
– А ты?
– А меня и нет. Меня никто не фотографировал. Не до меня было. Я всегда была за кадром. Помнишь, как ты свадьбу играла?
– Помню.
– Меня не было на ней.
– Потому что ты тогда в больнице лежала.
– Да не из-за больницы! Я не хотела туда ехать. Ты даже не пригласила меня. Сказала, “не надо портить настроение, ты всё равно опять испортишь”.
Лена покраснела.
– Я была молода, глупая…
– А мне было семнадцать. И я плакала весь вечер. А ты… а ты танцевала.
– Таня, пожалуйста…
– Не надо.
Она подошла к двери, взяла пальто с крючка.
– Подожди, ты куда?
– Не знаю. Проветриться.
– Давай поговорим спокойно.
– А я не могу спокойно, Лена. Я двадцать лет молчала. Я сидела рядом с мамой, когда она просила, чтобы мы не ругались. Но теперь её нет. И я устала быть удобной.
– Таня…
– Считай, что у тебя больше нет сестры, – сказала она и хлопнула дверью.
На улице было серо. Воздух пах дымом и влажной землёй. Таня шла по тропинке, не глядя по сторонам. У ворот стоял сосед Колька, курил и кивал ей.
– Танюха, держись, – пробормотал он, но Таня прошла мимо, не ответив.
Она шла, пока не увидела старую остановку, где в детстве сидели с Леной, ждали автобус до школы. Села на скамейку, провела ладонью по облезлой краске. Слёзы не шли. Не было ни злости, ни боли. Только пустота.
Телефон завибрировал в кармане. Сначала хотела не отвечать, но всё же достала.
– “Извини. Я всё поняла.”
Никаких смайликов, никаких “обнимашек”. Просто фраза. Простая, как их детство, когда они ели с одной тарелки и делили куклу на двоих.
Таня убрала телефон обратно. Встала. Пошла назад.
Когда открыла дверь, Лена стояла у раковины, спиной к ней. Слышно было, как она что-то тихо шепчет, будто с собой говорит.
– Ты зачем за конфетами пошла, мам? – бормотала она. – Мы бы сами принесли, тебе нельзя было…
Таня не проронила ни слова. Она сняла пальто, повесила на крючок, подошла и молча налила чай в две чашки. Одну поставила перед сестрой.
Лена обернулась. Глаза её были красные.
– Я вспомнила, как ты за меня школу закончила, – прошептала она. – Я в десятом бросила, а мама потом говорила: “Ну хоть Таня учится хорошо.” А я злилась. А ты – нет.
– Я просто не хотела, чтобы ты расстраивалась.
– Всё равно я была дура.
Они молчали. На этот раз молчание не резало воздух. Оно было тёплым.
– Чайник кипит, – тихо сказала Таня.
Лена кивнула и пошла выключать. Потом вдруг остановилась.
– А может, не будем дом продавать? Мама бы хотела, чтобы мы сюда с детьми приезжали. Как думаешь?
Таня подняла глаза и впервые за день улыбнулась.
– Думаю, это хорошая мысль.
И на какое-то мгновение им показалось, что мама всё ещё здесь — в трещинках на стенах, в запахе компота на плите, в тёплой тишине, что легла между двумя сёстрами.
Вечером Лена постелила в зале, а Таня устроилась в маленькой комнате, где раньше жила мама. Они не договаривались, просто так получилось. Каждая выбрала то, что казалось ближе. В доме стояла спокойная, плотная тишина — та самая, какая бывает только после большой ссоры и маленького примирения. Когда уже не хочется копаться в словах, только бы не вспоминать снова.
– Таня… – Лена постучала в приоткрытую дверь.
– М?
– Ты спишь?
– Нет ещё.
– Можно?
– Заходи.
Лена села на край кровати. Комната была тёмная, только ночник над прикроватной тумбочкой тускло подсвечивал стену с вышитым панно. Мамины руки. Она вышивала его два года, а потом долго искала рамку. Сама же и прибивала к стене.
– Я вот лежу и думаю, – начала Лена, поправляя подол халата, – что всё как-то неправильно у нас получилось.
– Оно всегда у нас не так было, – устало откликнулась Таня. – Мы просто делали вид, что всё нормально.
– Но ведь не чужие же мы.
– Я тоже так думала, когда ты замуж вышла. А потом полгода не звонила. Только мама и знала, как я переживала.
– Мне казалось, ты злишься.
– Злилась. Но это не значит, что я перестала быть тебе сестрой.
Лена опустила голову.
– Таня… а если бы можно было вернуть назад…
– Назад нельзя.
– Я знаю. – Лена замолчала на минуту. – А можно я с тобой тут посижу немного?
– Сиди.
Они не говорили больше ничего. Лена просто сидела, опираясь локтями на колени, Таня смотрела в потолок. Потом, когда Лена задремала, Таня принесла ей плед и укрыла, не разбудив.
На следующий день они обе проснулись рано. Лена взялась за уборку, Таня занялась стиркой. Они делали всё молча, слаженно, будто репетировали заранее. Без упрёков и недомолвок, просто работали.
Ближе к полудню в дверь позвонили. На пороге стояла Валя, мамина подруга, крепкая женщина в клетчатом платке и старом пуховике.
– Девчонки, добрый день. Вот, принесла варенье малиновое. Мама ваша любила, думала, вам оставлю баночку.
– Спасибо, Валентина Ивановна, – взяла банку Лена. – Проходите.
– Да нет, я ненадолго. Просто сказать хотела…
Женщина замялась, покашляла в кулак.
– Вы девки молодцы, что не поцапались после похорон. Я-то думала, ну всё, разнесёте дом по частям, друг друга за волосы. А вы – тьфу-тьфу, – она дважды сплюнула через плечо. – Прямо как ваша мать. Умела она сердцем сгладить.
– Мы и поцапались, – хмуро заметила Таня.
– Это ничего. Сёстры без этого не живут. Главное, не подолгу. А то знаю я одну пару – сёстры, а уж двадцать лет не разговаривают. Из-за курицы, представляете?
– Из-за чего? – удивилась Лена.
– Из-за курицы. Одна, значит, вырастила, вторая на праздник зарезала. И всё, считай, семьи больше нет. Так что берегите друг друга, девоньки.
Когда Валентина Ивановна ушла, Лена тихо сказала:
– Нам, конечно, не курица помешала, но суть-то та же.
Таня не ответила. Пошла на кухню, поставила варенье на полку. Через пару минут подошла Лена.
– Поехали на кладбище? Я ещё не была одна.
– Поехали, – кивнула Таня. – Только я пирог хотела испечь.
– Успеешь. Там недолго.
На кладбище было тихо. Над могилой стоял свежий венок, свечки прогорели. Сестры долго молчали, потом Лена вдруг опустилась на корточки и провела рукой по табличке.
– Прости нас, мам.
Таня встала рядом, обняла сестру за плечи.
– Она нас слышит. Знаю.
Они постояли, потом развернулись и пошли обратно к машине. По дороге Лена сказала:
– А ты знаешь, что я беременна?
Таня остановилась.
– Что?
– На третьем месяце. Только муж ещё не знает.
– Почему?
– Боится он второго. Говорит, сейчас не время. А я… а я не выдержала. Хотела кому-то рассказать. Маме хотела.
– А рассказала мне.
– Угу.
Таня кивнула, прижала ладонь к плечу сестры.
– Ты справишься. Всё у тебя получится.
– А ты?
– А что я?
– Что ты дальше делать будешь? Останешься тут?
– Пока да. Отдохну. Переживу всё. А там видно будет.
– Может, со мной в город? У нас в поликлинике медсестра на пенсию выходит. Помнишь, ты говорила, что хотела когда-то в медицину?
– Давно это было.
– Ну и что? Жизнь-то не кончилась.
– Подумаю.
Лена улыбнулась.
– Я бы была рада.
Вечером они пекли пироги. Лена месила тесто, Таня раскатывала. Спорили, что лучше — с картошкой или с капустой. В итоге сделали и те, и другие.
Когда на кухне раздался аромат свежей выпечки, Таня вдруг сказала:
– А давай в мамин день рождения соберёмся здесь всей семьёй. Я приготовлю, ты привезёшь сына, мужа, ближе к маю уже и животик заметен будет.
– Давай. Только не забудь, что я буду на сносях.
– Тем более приедешь. Мама бы хотела.
– Хотела бы…
Они замолчали.
Потом Лена встала, подошла к буфету и достала старый альбом. Сели за стол, пролистывали фотографии. Таня смеялась, глядя на свои косички, Лена вздыхала над выцветшими снимками.
– Вот здесь ты мне куклу сломала, – ткнула пальцем Таня.
– Не я, – фыркнула Лена. – Это ты сама, а на меня свалила.
– И всё равно мама мне верила.
– Верила… А знаешь, – Лена задержала взгляд на фото, – я тогда всю ночь не спала. Мне так стыдно было. А сказать боялась.
– Надо было сказать.
– А ты бы простила?
– Не знаю. Может, и простила бы.
Они закрыли альбом, допили чай. За окном разгулялся ветер, хлопнула форточка. Таня встала, закрыла её и, прежде чем вернуться за стол, сказала:
– Знаешь, может, и хорошо, что мы тогда поругались.
– Почему?
– Потому что теперь всё сказали. Иначе бы так и жили с этим.
– Наверное, ты права.
Прошло два месяца. Таня переехала к Лене. Устроилась медсестрой в поликлинику, быстро влилась в коллектив. Лена радовалась – и помощи больше, и общение. Дом в деревне оставили. Решили, что летом будут туда приезжать с детьми.
В день рождения мамы собрались всей семьёй. Приехал муж Лены с сыном, приехали даже Валя и сосед Колька. Пироги были отменные. На окне горела свечка, рядом стояла фотография мамы.
После ужина Таня вышла на улицу, встала на крыльце, вдохнула прохладный воздух. Лена вышла следом.
– Всё-таки странно, как всё повернулось, – сказала она.
– Как?
– А так. Считала, что у меня больше нет сестры. А теперь ты – каждый день рядом.
– Не зря, значит, тогда хлопнула дверью.
– Не зря.
Они постояли немного, молча, слушая, как за домом поют лягушки, и где-то далеко шумит дорога. Потом Лена вдруг сказала:
– А знаешь… у меня будет девочка.
Таня повернулась к ней и улыбнулась.
– Правда?
– Угу. На УЗИ сказали.
– Имя выбрала?
– Думаю… может, мамина? Надежда.
Таня кивнула. Глаза её защипало, но она сдержалась. Обняла сестру за плечи.
– Хорошее имя.
– Очень хорошее.
Они стояли рядом. Без обид. Без воспоминаний, которые жгут. Просто две сестры, две взрослые женщины, которым наконец удалось быть вместе — не по привычке, не из долга, а по-настоящему.
И больше никому не нужно было доказывать, что у них есть семья.