Тот вечер с самого начала был каким-то липким и тревожным. Я помню, как за окном медленно сгущались сумерки, окрашивая небо в грязно-серый цвет. Я накрывала на стол, слыша, как на кухне шумят дети, и предвкушая наш обычный семейный ужин. Аромат борща, который всегда варила по бабушкиному рецепту, казался таким прочным, таким нерушимым, как и все в нашей жизни.
Дверь открылась ровно в семь, как обычно. Это был Сергей. Но его возвращение домой в тот день не было обычным.
Я сразу почувствовала неладное. Он не крикнул с порога «Привет, я дома!», не прошелся шлепанцами по коридору. Он как-то тихо, почти крадучись, снял обувь и замер в дверном проеме кухни. Лицо его было серым, уставшим, взгляд отсутствующим.
— Сереж, все в порядке? — спросила я, переставая расставлять тарелки. — Ты какой-то помятый.
Он вздрогнул, словно я вывела его из глубокой задумчивости. —Да нет, все нормально, — его голос прозвучал хрипло, он прокашлялся. — Просто устал. День тяжелый.
Он прошел мимо меня, не поцеловав, и бросил портфель на стул. Это было странно. Он всегда сначала целовал меня, а потом уже все остальное.
Мы сели ужинать. Он отодвинул от себя тарелку с дымящимся борщом, что было совершенно несвойственно ему — он всегда набрасывался на еду с работы голодным волком.
— Не голоден? — удивилась я. — Тебе плохо? —Нет, Кать, просто не хочу. Голова болит.
Он взял вилку, покрутил ее в пальцах и снова положил на стол. Эта нервозность была заразительной. По моей спине пробежали мурашки.
— Сережа, что случилось? — спросила я уже серьезно, опуская ложку. — Ты меня пугаешь. С тобой что-то не так. Дети, идите в комнату, мультики посмотрите.
Дети, почувствовав напряжение, послушно убежали. Мы остались одни на кухне, и тишина стала еще громче.
Сергей тяжело вздохнул, провел рукой по лицу, словно стирая с него маску усталости, и посмотрел на меня. В его глазах я увидела тот самый страх, который заставил мое сердце замереть.
— У нас проблемы, Катя, — выдохнул он. — Большие.
Мир сузился до размеров кухонного стола. Звук закипающего чайника стал оглушительным.
— Какие проблемы? — голос мой дрогнул. — С работой? С деньгами?
— И с тем, и с другим, — он нервно постучал пальцами по столу. — Дела на фирме… знаешь, все эти кризисы, долги… Появились обязательства. Серьезные. Я боюсь, что если что-то пойдет не так… — он замолчал, глядя куда-то мимо меня.
— Что? Что пойдет не так? — я почувствовала, как у меня похолодели пальцы.
— Нас могут всего этого лишить, — он сделал широкий жест, указывая вокруг. — Всего. Квартиры, дачи… Я не хочу, чтобы вы с детьми остались на улице из-за моих ошибок. Я должен вас защитить.
Меня бросило в жар. Лишиться всего? Нашей квартиры, за которую мы так долго платили? Дачи, которую мы своими руками строили и обустраивали все выходные? Это звучало как страшный, нелепый сон.
— Но… как? Что мы можем сделать? — растерянно спросила я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.
И тут он произнес это. Тихо, быстро, словно боялся, что передумает.
— Мне кажется, нам срочно нужно переоформить имущество. Квартиру на тебя, а дачу на маму.
Я откинулась на спинку стула, не в силах поверить в услышанное.
— На маму? На твою маму? Галину Петровну? Но почему?
— Потому что на нее кредиторы не смогут ничего повесить! — его голос зазвучал настойчивее, в нем появились металлические нотки. — Она пенсионерка, у нее нет никаких доходов и официальных активов. Это идеальный вариант. Это просто временная мера, Кать! Переждать бурю. Как только все утрясется, мы все сразу же вернем обратно. Мама ведь не против, она только за. Она же нам поможет, она же родная мать!
Он говорил так убедительно, так искренне, глядя мне прямо в глаза. Он говорил о нашей безопасности, о детях. Он давил на самое святое — на материнский инстинкт, на страх за благополучие семьи. И его слова, облепленные заботой и тревогой, казались такими логичными. Разве мог ярый защитник своей семьи, каким я всегда считала Сергея, предложить что-то плохое?
Сомнения копошились где-то глубоко внутри, но его напор, его показная обеспокоенность затмили их. Я видела перед собой не лжеца, а напуганного мужчину, отца моих детей, который пытается нас спасти.
— Ты уверен? — тихо спросила я, уже почти сломленная. — Это точно сработает?
— Конечно! — он наконец оживился, увидев мое колебание. — Это единственный выход. Я уже все продумал. Давай не тянуть, а то мало ли что. Оформим все быстро, в МФЦ. К нотариусу не надо, долго и дорого.
Он встал, подошел ко мне и обнял. Его объятия были такими знакомыми, такими родными. —Все будет хорошо, я обещаю. Я не дам никому вас в обиду.
И я, глупая, поверила. Поверила его объятиям, его испуганным глазам и сладким речам о нашей безопасности. Я кивнула, давая свое согласие. Согласие, которое стало первым шагом в пропасть.
На следующее утро я проснулась с тяжелым чувством тревоги, которое не смог развеять даже крепкий кофе. Мысли путались, обрывки вчерашнего разговора с Сергеем вертелись в голове, не складываясь в единую картину. Переоформить дачу на свекровь? Эта идея, которая ночью казалась хоть и отчаянной, но логичной, утром вызывала лишь смутное беспокойство.
Сергей, напротив, выглядел заметно ожившим. Он деловито собрался на работу, наскоро поцеловал меня в щеку и сказал, уже на выходе:
— Договорился с мамой. Она приедет к одиннадцати. Будь добра, приготовь что-нибудь к чаю.
Дверь захлопнулась, и я осталась одна со своими сомнениями. Приготовить к чаю? Для обсуждения передачи недвижимости? Мне почему-то казалось, что подобные вопросы должны решаться в кабинетах с серьезными лицами, а не за чашкой моего яблочного пирога.
Ровно в одиннадцать раздался звонок в дверь. На пороге стояла Галина Петровна. Моя свекровь. Женщина всегда подтянутая, с идеальной укладкой и безупречно холодными манерами. Ее визиты обычно были краткими и формальными. Сегодня же на ее лице играла непривычно мягкая, почти радушная улыбка.
— Катенька, здравствуй, родная! — она шагнула в прихожую и, к моему изумлению, обняла меня, легонько похлопав по спине. От нее пахло дорогими духами и чем-то чужим.
— Галина Петровна, здравствуйте. Проходите, пожалуйста.
— Что вы «Галина Петровна»! Мама, и только мама, — она сняла пальто и прошла на кухню, окинув взглядом стол, где уже стоял чайник и тарелка с пирогом. — Ах, как у тебя уютно! И пирог собственного изготовления? Ты просто волшебница, Катя.
Она говорила слишком громко и слишком сладко. Эта неестественная доброжелательность сбивала с толку. Мы сели, я разлила чай. Неловкое молчание повисло в воздухе.
— Сергей мне все объяснил, — начала свекровь, отламывая крошечный кусочек пирога. — Эти ужасные трудности… Я просто не могла не откликнуться. Вы же моя семья! Я не позволю каким-то там денежным проблемам разрушить вашу жизнь.
Она положила свою прохладную, сухую руку поверх моей.
— Ты не переживай, детка. Это чистая формальность. Мы просто переоформим дачу на меня на время, пока все это не уладится. Я же потом все сразу верну. Честное слово! Я ведь не какая-то посторонняя тетка, я — бабушка ваших детей.
Она смотрела на меня своими пронзительными голубыми глазами, и в них читалась такая непоколебимая уверенность, что мои сомнения начали понемногу таять. Может, я зря нервничаю? Может, это и правда единственный выход, а она искренне хочет помочь?
— Я понимаю, — тихо сказала я. — Просто это так неожиданно и… странно как-то.
— Конечно, странно! — подхватила она. — Кто же хочет расставаться с своим имуществом, даже на время? Но мы же взрослые, умные люди. Мы должны подстраховаться. Сергей умный мальчик, он все правильно придумал. А я, как могу, поддерживаю. Чем могу, помогу.
Она сделала глоток чая и поморщилась, хотя он был еще теплым.
— Сергей сказал, что вы уже подготовили какие-то документы? — осторожно поинтересовалась я.
— Документы — это ерунда, — махнула рукой Галина Петровна. — Главное — наше согласие. А все эти бумажки мы быстро в Многофункциональном центре оформим. К нотариусу бегать не надо, это же лишняя трата денег и времени, а у нас с ним, я слышала, очереди огромные. Зачем нам эти сложности?
Ее слова почти дословно повторяли вчерашние аргументы Сергея. Словно они заучили их наизусть. Меня снова что-то кольнуло внутри.
— А точно не будет проблем потом? Чтобы вернуть обратно? — не унималась я.
— Какие могут быть проблемы! — ее смех прозвучал немного фальшиво. — Я же мать! Я же не собираюсь вас обкрадывать, родные вы мои. Это просто такая игра по правилам, которые диктуют эти банки с их кредитами. Мы их перехитрим, вот и все.
Она снова улыбнулась своей сладкой, ядовитой улыбкой и взяла еще кусок пирога, хотя первый так и не доела.
— Ну что, Катенька, я могу на тебя рассчитывать? Мы с тобой одна команда? Мы же ради детей стараемся.
Ее давление было тонким и безжалостным. Она играла на моей любви к семье, на моем страхе, на желании сделать все правильно. И я, оглушенная этой лавиной «заботы» и «поддержки», сдалась. Сомнения были затоптаны в угоду ложному чувству безопасности и семейной солидарности.
— Хорошо, — выдохнула я, чувствуя, как камень ложится на дно души. — Я согласна.
— Вот и умница! — обрадовалась свекровь. — Я так и знала, что ты у нас разумная девочка. Сергей уже договорился, мы подъедем в МФЦ завтра, в обед. Быстро и без нервов.
Она допила чай, поднялась и снова обняла меня. Ее объятия были легкими, почти невесомыми и такими же холодными, как ее руки.
— Не волнуйся, все будет хорошо. Я же вам помогу, родные.
После ее ухода на кухне надолго остался запах ее духов, тяжелый и навязчивый. Я стояла у окна и смотрела, как она садится в такси, и это чувство тревоги, которое ненадолго притихло, снова накатило с новой силой. Словно я только что подписала что-то очень важное, даже не удосужившись прочитать мелкий шрифт внизу страницы.
После визита свекрови в доме воцарилась странная, звенящая тишина. Тяжелое чувство, поселившееся у меня в груди, не хотело уходить. Я mechanically мыла посуду, протирала стол, стараясь занять себя хоть чем-то, лишь бы не думать. Но мысли возвращались к одному и тому же: к неестественной улыбке Галины Петровны и к ее слишком поспешным обещаниям.
Сергей вернулся с работы необычно поздно. Но его усталость как будто испарилась. Он вошел бодрый, даже посвистывал. Увидев мое расстроенное лицо, он нахмурился, но в его глазах не было прежней тревоги.
— Ну что ты такая кислая? — он бросил ключи в блюдо на тумбе, громко звякнув ими. — Мама была? Все обсудили?
— Обсудили, — тихо ответила я, следя за его реакцией. — Ты что-то очень быстро повеселел. Проблемы с долгами исчезли?
Он замер на секунду, затем махнул рукой и прошел на кухню, чтобы налить себе воды.
— Нет, конечно, нет. Но я же не могу все время ходить хмурый, как туча? Дела есть дела, а жить-то надо. К тому же, я нашел возможное решение, вот и полегчало.
Он выпил воду залпом и повернулся ко мне, облокотившись о столешницу.
— Кстати, насчет решения… Завтра не могу поехать в МФЦ. Срочные переговоры. Но вы с мамой справитесь и без меня. Я все документы ей отдам.
Ледяная струйка пробежала по моей спине.
— Как это без тебя? Сергей, мы же должны вместе… Это же серьезно.
— Что в этом серьезного? — он фыркнул. — Подойтишь, подпишешь то, что скажут. Мама во всем разберется, она человек подкованный. Не маленькая же.
Его легкость в этом вопросе была пугающей. Всего сутки назад он говорил о катастрофе, о том, что мы можем потерять все. А теперь это было просто «подойти и подписать».
— Я не уверена, — начала я, и голос мой дрогнул. — Мне кажется, надо все же с юристом проконсультироваться. Или с нотариусом. Твоя мама говорит, что у них очереди, но…
— Катя, хватит! — его голос резко стал твердым и раздраженным. — Я устал на работе, чтобы еще и здесь выслушивать твои капризы! Я все уже решил. Мама права — нотариус это лишняя трата денег, которых у и так нет. Ты что, мне не доверяешь? Думаешь, я хочу тебя и детей подставить?
Он подошел ко мне вплотную, и его взгляд стал колючим. Он давил, переводя разговор в плоскость доверия. И это сработало. Упрек в недоверии от человека, с которым прожила больше десяти лет, больно ранил.
— Нет, я не это имела в виду… — растерялась я. — Просто мне страшно.
— И мне было страшно! — парировал он. — А теперь я нашел выход. И ты меня в этом не поддерживаешь, а только усложняешь все своими страхами. Так мы далеко не уедем.
Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Эта ссора, первая за долгое время, оставила во рту горький привкус. Я чувствовала себя виноватой, сбитой с толку, обвиненной в чем-то ужасном — в недоверии к собственному мужу.
Последующие дни только усилили это странное ощущение раздвоенности. Сергей словно подменили. Его паника исчезла без следа. Он стал увереннее, даже как-то развязнее. Он мог теперь задержаться после работы, не предупредив, или купить дорогую бутылку вина со словами: «А что? Надо же как-то снимать стресс, пока ты тут панику разводишь».
Он перестал интересоваться моими переживаниями. Если я пыталась вернуться к разговору о документах, он отмахивался или злился. Его слова о «больших проблемах» теперь казались далеким и каким-то нереальным воспоминанием.
Однажды вечером, неделю спустя после того самого разговора, он принимал душ. Его телефон, который он теперь почти не выпускал из рук, лежал на тумбочке в спальне и вдруг завибрировал от звонка. Я машинально взглянула на экран.
Горящее имя: «Мам».
Звонок сбросили. И почти сразу же пришло сообщение. Я не собиралась его читать. Честно. Но я мельком увидела первые слова на всплывающем уведомлении: «Все чисто, сынок?..»
Сердце упало куда-то в пятки. Это странное, ничего не значащее вроде бы словосочетание — «все чисто» — прозвучало в моей голове громом. Оно не вязалось с историей о долгах и кредиторах. Оно звучало как код. Как сигнал об успешно проведенной операции.
Я замерла, прислушиваясь к шуму воды. Рука сама потянулась к телефону. Я знала его пароль. Он никогда от меня не скрывал. Дрожащими пальцами я набрала код и открыла сообщение.
Полный текст был еще страшнее: «Все чисто, сынок? Она уже не нервничает? Держи ее в узде, скоро уже все закончится».
В ушах зазвенело. Я отшатнулась от телефона, как от раскаленного железа. «Держи ее в узде». «Скоро все закончится». Это были не слова поддержки. Это были слова сговора.
Вода в ванной перестала шуметь. Я бросилась на кухню, делая вид, что наливаю себе воды. Руки тряслись.
Сергей вышел из ванной, закутанный в полотенце, с беззаботным видом. —Кто это звонил? — спросил он, протирая волосы. —Никто, — прошептала я.— Просто уведомление. —А, — он прошел мимо, даже не взглянув на меня.
В тот вечер я впервые за все годы нашего брака почувствовала себя не женой, а врагом в собственном доме. И тишина, что воцарилась между нами, была уже не неловкой, а зловещей. Она была полна невысказанных обвинений и лжи. И я понимала, что это только начало.
Прошло несколько недель. То самое сообщение в телефоне мужа висело во мне занозой, отравляя каждый день. Я ловила себя на том, что scrutinizingly наблюдаю за Сергеем, анализируя каждое его слово, каждый взгляд. Он стал еще более уверенным, почти развязным. Исчезли не только следы былой тревоги, но и какая-то часть его привычной сдержанности. Теперь он мог запросто сказать: «Купил новые часы, бизнес пошел вверх!» — и беспечно щелкнуть замком дорогого браслета. Эти внезапные «успехи» на фоне недавних слез о долгах резали слух и душу.
Я пыталась заглушить внутренний голос, твердивший, что меня обманывают. Я убеждала себя, что все наладилось, что его странное поведение — просто реакция на снятие стресса. Но доверие было надломлено, и трещина лишь расходилась с каждым днем.
В одну из суббот мы собрались поехать на дачу. Дети соскучились, да и мне хотелось отвлечься, подышать воздухом, привести в порядок мысли. Сергей в последний момент отказался.
— Встреча с партнерами, — бросил он, не глядя в мою сторону, натягивая пиджак. — Вывозите детей сами. Мама сказала, что там все в порядке.
Его фраза «мама сказала» прозвучала так, будто именно Галина Петровна была теперь главным источником информации о нашем же имуществе. Но я промолчала, слишком уставшая от постоянного внутреннего напряжения.
Дорога была долгой. Дети болтали на заднем сиденье, а я погрузилась в свои невеселые мысли. Когда мы свернули на знакомую грунтовую дорогу, ведущую к нашему участку, я с удивлением заметила у калитки чужую, ярко-красную машину.
— О, а у нас гости! — обрадовалась дочка.
У меня же внутри все сжалось в холодный комок. Я припарковалась и мы вышли. Из-за дома доносились громкие голоса и музыка. Мы обогнали дом и замерли на месте.
На нашем аккуратно подстриженном газоне, рядом с клумбами, которые я так любовно высаживала, был раскинут пляжный шезлонг. На нем, потягивая что-то из банки, полулежал младший брат Сергея, Андрей. Рядом с ним визжала и хохотала какая-то ярко накрашенная девушка, которую я видела впервые. На столе, сколоченном моими руками, стояли бутылки из-под пива, пачка сигарет и валялись ореховые скорлупки.
Андрей, увидев нас, лениво приподнял солнечные очки на лоб.
— О, здрасьте-здрасьте! — крикнул он, и было видно, что он уже изрядно выпил. — Приехали навестить?
Я подошла, чувствуя, как по щекам заливается краска гнева.
— Андрей, что ты здесь делаешь? И… кто это? — я кивнула в сторону девушки.
— А это Люся! — он обнял девушку за талию. — Моя новая пассия. А отдыхаем мы. Что, не видишь? Место-то шикарное. Мама разрешила погостить.
— Какая мама? — у меня перехватило дыхание. — Это наша дача.
Девушка по имени Люся хихикнула и что-то шепнула Андрею на ухо. Тот усмехнулся.
— Ну, сейчас это мамина дача, — он умышленно растянул слово, наслаждаясь моментом. — Так что она и решает, кто тут будет гостить. А мы тут, можно сказать, на законных основаниях. Хозяйничаем.
Последнее слово он произнес с особой издевкой. Дети испуганно притихли за моей спиной.
— Хозяйничаете? — голос мой дрожал от ярости и беспомощности. — Вы весь мой газон затоптали, мусорите! Это же наш дом!
— Твой дом? — Андрей с напускным удивлением поднял брови. — Серьезно? А документы у тебя есть? Дарственная какая-нибудь? Нет? А вот у мамы — есть. Так что, извини, но хозяйка тут сейчас она. А ты… гостья. Так что не указывай.
Его слова ударили меня с такой силой, что я отступила на шаг. Он знал. Он прекрасно знал обо всем и теперь пользуется этим. Девчонка снова захихикала.
— Андрюш, а она правда думала, что это ее дачка? — с фальшивым сочувствием спросила она.
Это было уже слишком. Я резко шагнула к столу и схватила со стола ближайшую банку.
— Немедленно уберите за собой и уезжайте! — прошипела я, не узнавая свой собственный голос.
Андрей медленно поднялся с шезлонга. Он был выше меня и теперь смотрел свысока.
— А не пойдешь ли ты, милая, лесом? — его голос потерял всю свою развязность и стал тихим и злым. — Пока я nicely прошу. А то позвоню маме, и она сама тебе все объяснит. Или Сергею. Хочешь, позвоню Сергею?
Он достал телефон и стал демонстративно листать контакты. Рука у меня дрожала. Я поняла, что я здесь абсолютно одна. И абсолютно бесправна. Он прав. Никаких документов у меня нет. Только уверенность, что это мой дом. Но против бумажки это не аргумент.
Слезы злости и унижения выступили на глазах. Я опустила банку.
— Мам, давай уедем, — тихо, испуганно сказал сын, дергая меня за край куртки.
Я обернулась на испуганные лица детей. Мое сердце разрывалось. Я не могла устроить здесь сцену перед ними.
— Убирайтесь, — прошептала я, уже почти не владея собой. — К вечеру, чтобы вас здесь не было.
Я развернулась и, взяв детей за руки, потащила их к машине. За спиной раздался громкий, нарочитый смех Андрея и довольный визг его подруги.
— Хорошего вам дня, «хозяйка»! — крикнул он мне вдогонку.
В машине я расплакалась. Дети молчали, испуганно смотря на меня. Я тщетно пыталась взять себя в руки. Я звонила Сергею. Трубку он взял не сразу.
— Что там? — раздался его спокойный, деловой голос.
— Сергей… На даче… твой брат… с какой-то… они все там… — я рыдала, не в силах выговорить слова.
Он выслушал мой сбивчивый, истеричный расскач и… вздохнул. Раздраженно.
— Катя, соберись, ты же взрослый человек. Ну, Андрей приехал отдохнуть. Мама разрешила. Что в этом такого? Он же никому не мешает.
— Он назвал меня гостьей! Он сказал, что я здесь не хозяйка! Он орет, пьяный, мусорит! — закричала я в трубку
— Ну, он прав, — холодно ответил Сергей. — Дача сейчас мамина. И она вправе решать, кого пускать. Не драматизируй. Отдохни, успокойся. Поезжайте домой.
— Как?! Как я могу успокоиться?!
— Я занят, — его голос стал стальным. — Поговорим вечером.
Он положил трубку.
Я сидела в машине у нашей собственной дачи и понимала, что мне здесь больше не рады. Что моего мужа, того, который меня любил и защищал, больше нет. А есть какой-то чужой, холодный человек, который встал на сторону тех, кто меня унижает.
И это было в тысячу раз страшнее, чем пьяный дебош Андрея. Это было предательство.
Недели, последовавшие за скандалом на даче, тянулись как густая, непроглядная смола. Я существовала на автомате: готовила еду детям, водила их в школу, убирала квартиру. Но внутри все было выжжено дотла. Разговор с Сергеем, его ледяное равнодушие к моим слезам, прозвучавшее в трубке слово «технически» — все это крутилось в голове безостановочно, не давая покоя ни днем, ни ночью.
Сергей почти не бывал дома. Он ссылался на аврал на работе, на важные сделки. А когда все-таки появлялся, то был отстраненным и раздражительным. Его телефон теперь всегда был при нем, он буквально не выпускал его из рук, а если отходил в душ, то забирал с собой. Эта паранойя лишь подтверждала мои самые страшные подозрения.
Однажды утром, в среду, он собрался особенно торопливо, что-то бормоча про забытые дома документы. Он лихорадочно обыскал свой кабинет, порылся в столе и, выругавшись, помчался на встречу, сунув в портфель папку с другими бумагами. Его собственный телефон, зарядное устройство к которому он вечно терял, остался лежать на тумбочке в прихожей, под грудой его же ключей.
Я прошла мимо, делая вид, что не заметила. Сердце колотилось где-то в горле. Этот кусок пластика и стекла манил меня, как запретный плод. В нем могла быть правда. Та самая, от которой мне было одновременно и страшно, и так необходимо узнать.
Минут десять я боролась с собой, притворяясь, что мою посуду. Но образ пьяного Андрея на моей даче и холодный голос мужа в телефоне перевесили. Я вытерла руки, подошла к тумбочке и взяла телефон. Он был теплым от его руки. Пароль я знала — дату рождения нашего старшего сына. Он никогда его не менял.
Пальцы дрожали, когда я вводила цифры. Экран разблокировался. Я замерла, прислушиваясь к звукам в квартире. Тишина. Дети были в школе.
Я открыла мессенджер. Первым в списке был чат с именем «Мам». Сердце упало. Последнее сообщение в нем было отправлено час назад. Я сделала глубокий вдох и нажала на него.
Переписка была длинной. Очень длинной. Она уходила вниз на несколько недель. И я начала читать. Сначала не понимая, потом с нарастающим ужасом, который сжимал горло и заставлял неметь пальцы.
Сообщения были не о долгах. Ни единого слова о кредиторах или о спасении семьи.
«Сынок, она все еще верит?» — писала Галина Петровна три недели назад. «Пока да.Но ноет постоянно. Надоела уже», — отвечал Сергей. «Держись.Главное — вытянуть время. Как только все документы вступит в силу, можно будет ее выставлять». «Она же не уйдет просто так». «А мы ее заставим.Найдем способ. Ипотека на ней, пускай и платит, пока не свихнется. А там уже и квартиру отжимать начнем. Суды, нервотрепка… Она не выдержит, сама сбежит».
Я листала дальше, и мир рушился на глазах с каждой новой строчкой.
«Лена спрашивает, когда же ты к ней переедешь. Говорит, надоело ждать», — это было от свекрови два дня назад. «Скоро,мам. Очень скоро. Скажи Лене, что я скучаю. И что куплю те колечко, которое она хотела».
Лена. Колечко. Переедешь.
Перед глазами поплыло. Я прислонилась к стене, чтобы не упасть. Это было даже не про дачу. Это был план полного уничтожения. Меня хотели вышвырнуть из моей же жизни, оставив с долгами, и освободить место для какой-то Лены.
Я листала еще, уже почти не видя букв от слез. И тут наткнулась на самое свежее, сегодняшнее сообщение от Галины Петровны, отправленное уже после его ухода.
«Сынок, Андрюша вчера хорошо погулял на даче, все рассказал. Катя, бедняжка, аж расплакалась. Так ее и надо, чтоб неповадно было думать, что она что-то решает. Все идет по плану».
Я отшвырнула телефон, как раскаленный уголь. Он упал на пол с глухим стуком. Во рту был горький привкус меди. Ноги подкосились, и я медленно сползла по стене на пол, обхватив голову руками. Кругом было тихо, лишь в ушах стоял оглушительный звон.
Так вот оно что. Никаких долгов. Была любовница. И был хладнокровный, продуманный до мелочей план, составленный его матерью. Они вдвоем решили мою судьбу. Обобрать, выгнать, заменить. А я, дура, верила его испуганным глазам и переживала за его бизнес.
Дверь внезапно открылась. Я вздрогнула и подняла голову. На пороге стоял Сергей. Он был бледным, запыхавшимся. Он сразу посмотрел на тумбочку, потом на меня, сидящую на полу, и на его телефон у моих ног.
— Ты… Ты забыл, — прошептала я, не в силах вымолвить больше.
Он медленно закрыл за собой дверь. Его лицо изменилось. Исчезла вся спешка, вся наигранная деловитость. Оно стало каменным, чужим.
— Что ты натворила? — его голос был тихим и страшным.
— Все, — я поднялась с пола, опираясь на стену. Слезы текли по лицу, но я уже почти не замечала их. — Я все прочитала. Про Лену. Про колечко. Про то, как вы с мамой хотите меня выгнать.
Он не стал ничего отрицать. Не стал оправдываться. Он лишь тяжело вздохнул, как будто с него сняли тяжелый груз.
— Ну, читала и читала, — пожал он плечами. — Значит, теперь ты в курсе. Экономит время.
Его спокойствие было ужасающим. Он смотрел на меня не как на человека, с которым прожил лучшие годы жизни, а как на досадную помеху, которую, наконец, обнаружили и теперь придется убирать.
— Как ты мог? — вырвалось у меня. Крик был хриплым, сорванным. — Я тебе верила! Я думала, мы семья! А вы… вы с ней… вы подлецы!
— Хватит истерик, Катя, — холодно остановил он меня. — Да, я тебя обманул. Квартира твоя? Поздравляю. Но ипотеку-то платить тебе. А дача – мамина. Так что, как ни крути, а тебе здесь больше не рады. Собирай свои вещи и уезжай. Место освобождай.
Он говорил это ровным, деловым тоном, словно оглашая условия невыгодного контракта. В его глазах не было ни капли жалости или стыда. Только лед.
Я смотрела на этого красивого мужчину в моей прихожей и не могла поверить, что это тот самый человек, который когда-то клялся в любви у алтаря. Он был пустой оболочкой. Или всегда был таким, а я просто отказывалась видеть.
— Я никуда не уйду, — прошептала я, но это прозвучало жалко и неубедительно даже для моих собственных ушей.
Он усмехнулся.
— Посмотрим. Уверен, мы найдем способ тебя убедить.
Он поднял с пола свой телефон, сунул его в карман и, не сказав больше ни слова, развернулся и вышел за дверь. Она захлопнулась с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка.
Я осталась одна. Посреди прихожей своего дома. В полной, оглушающей тишине. Мир, который я знала, перестал существовать. Осталась лишь одна страшная, непреложная правда: человек, которому я доверяла больше всех на свете, предал меня. Холодно, расчетливо и бесповоротно.
Я не знаю, сколько времени я просидела на холодном полу прихожей. Слезы давно высохли, оставив после себя стянутую, соленую кожу на щеках и пустоту внутри, такую огромную и бездонную, что, казалось, в нее провалился весь мир. Звонок в дверь заставил меня вздрогнуть. Дико надеясь, что это вернулся он, что это был кошмарный сон, я подбежала и распахнула дверь.
На пороге стояла моя старшая сестра, Аня. Она держала в руках коробку с моим любимым эклером и сияющую улыбку, которая мгновенно сошла с ее лица, едва она увидела мое заплаканное, искаженное горем лицо.
— Кать? Что случилось? Дети? — ее глаза расширились от ужаса.
Я не смогла вымолвить ни слова. Я просто развернулась и, пошатываясь, побрела обратно в гостиную. Аня бросила коробку на тумбу и ринулась за мной.
— Говори же! Ты меня пугаешь!
— Сергей… — это единственное, что я смогла выдавить из себя, прежде чем новые рыдания сдавили мне горло. — Он… Они…
Я была в таком состоянии, что слова путались, а предложения обрывались. Аня, не говоря ни слова, обняла меня и держала, пока самые страшные спазмы горя не прошли. Потом она пошла на кухню, налила мне воды и села напротив, держа мои ледяные руки в своих.
— Дыши. Спокойно. И расскажи все с самого начала.
И я рассказала. Сначала обрывками, потом все связнее. Про его ночной разговор о долгах, про визит сладкой и ядовитой свекрови, про переоформление в МФЦ, про его странное спокойствие после, про сцену на даче с Андреем, про его холодность в телефоне. И наконец, про найденные сообщения. Про Лену. Про колечко. Про их с матерью план «освободить место».
Аня слушала, не перебивая. Ее лицо постепенно каменело. Из доброго и мягкого оно превращалось в маску холодной ярости.
— Дай мне его телефон, — потребовала она, когда я закончила. — Нет, не давай. Хорошо, что не дала. Это может быть незаконно. Но, Катя, ты должна понимать, что они сделали.
Она встала и начала мерять шагами комнату, ее энергия била ключом, по моей апатией.
— Так. Дача. Они оформили ее на мамашу по дарственной. Оспорить дарственную, особенно между близкими родственниками, невероятно сложно. Нужно доказывать, что ты не понимала значения своих действий или действовала под давлением. У нас есть давление? Да. Но доказать его будет ой как непросто. Его слово против твоего.
Ее слова были как ушат ледяной воды. Я смотрела на нее, постепенно начина понимать весь масштаб катастрофы.
— Но… но она же обещала вернуть! При тебе, при нем!
— Слово — не документ, — безжалостно отрезала Аня. — В суде это ничего не стоит. Дарственная — самый безвозвратный вид передачи имущества. Они это знали и выбрали его именно поэтому.
— А квартира? — в голосе моем зазвучала надежда. — Она же моя теперь!
— Да, квартира оформлена на тебя, — кивнула Аня, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. — И это наш единственный козырь. Выгнать тебя отсюда не могут. Ты собственник. Но… — она сделала паузу, смотря на меня с тяжелым взглядом. — Ипотека. Она тоже твоя. И платить ее придется тебе. А если не сможешь — банк заберет квартиру. И они останутся при своих, а ты — на улице. Это их план «Б». Они хотят вынудить тебя сдаться.
Мир снова закачался. Я представляла свои скромные доходы и огромные ежемесячные платежи. Это было непосильно.
— Что же мне делать? — прошептала я, чувствуя, как накатывает новая волна отчаяния.
— Во-первых, никуда не уходить! — твердо сказала Аня. — Это твой дом. Ты здесь прописана, ты собственник. Меняй замки, если надо, сегодня же! Во-вторых, мы идем к юристу. К моей подруге, она акула в семейном праве. Мы составим план.
Она подсела ко мне снова, заглядывая в глаза.
— Ты не одна, поняла? Я с тобой. Мы с ними еще повоюем. Эти подонки не должны победить.
Ее уверенность была заразительной. Капля силы стала просачиваться в мою опустошенную душу.
— Но как они могли? — снова вырвалось у меня, уже не как крик, а как горький, недоуменный вопрос. — Мы же семья…
— Они не семья, — голос Ани стал жестким. — Они — преступники. Холодные, расчетливые ублюдки, которые прикрываются семейными ценностями, чтобы обобрать самого близкого человека. И теперь мы будем действовать так же. Холодно и расчетливо.
Она взяла свой телефон.
— Лиза? Привет, это Аня. Мне срочно нужна твоя помощь. Речь идет о моей сестре. Да, очень грязная история. Мошенничество, давление… Дарственная, ипотека… Да, мы можем подъехать через час? Спасибо, родная!
Она положила трубку и посмотрела на меня.
— Вставай. Умывайся. Приводи себя в порядок. Ты сейчас должна быть сильной. Ради детей. Они смотрят на тебя. Ты хочешь, чтобы они видеть свою маму сломленной жертвой? Или борцом?
Она говорила жестко, почти по-военному. Но именно это мне и было нужно сейчас. Жалость добила бы меня окончательно. А злость… Злость давала силы.
Я медленно поднялась с дивана и пошла в ванную. Я смотрела в зеркало на свое заплаканное лицо, на глаза, полные боли и страха. Аня стояла за дверью.
— Они думают, что ты сломаешься и убежишь, — сказала она громко. — Так давай же докажем им, что они ошиблись.
Я плеснула в лицо холодной воды. Вода смешалась со слезами. Но когда я вытерла лицо, в отражении уже была не только жертва. В глубине глаз тлела искра. Искра гнева. И решимости.
Впервые за этот бесконечный день я почувствовала, что могу дышать. Не глубоко, не спокойно, но могу. У меня есть крыша над головой. И есть сестра, которая не даст мне упасть. Это было немного. Но это было начало войны.
Встреча с юристом, Лизой, длилась больше двух часов. Вышла я от нее с толстой папкой распечаток, списком действий и чувством, что меня только что вытряхнули, перебрали по косточкам и собрали заново, но уже в более жесткой и собранной конфигурации. Лиза была блестящим специалистом, но ее холодный, аналитический подход поначалу пугал. Она разложила мою жизнь по полочкам, как криминалист на месте преступления.
— Ты не жертва, — сказала она на прощание, глядя на меня прямым, цепким взглядом. — Ты сторона конфликта. И вести себя нужно соответствующе. Эмоции оставь за дверью этого кабинета. Только факты и действия.
Аня отвезла меня домой. По дороге мы заехали в магазин и купили новые, самые надежные замки. Мой муж, вернее, уже бывший муж, слал гневные смски: «Где ты шляешься? Дети одни!». Я впервые не ответила ему.
Вечером, когда дети уснули, я сидела в тихой гостиной и пыталась осмыслить план Лизы. Нужно было собрать все доказательства: выписки по ипотеке, копии документов из МФЦ, скриншоты тех самых сообщений, которые, к сожалению, были только в моей памяти. Нужно было фиксировать каждое их действие.
Я понимала, что они не остановятся. И я не ошиблась.
На следующее утро, едва я разбудила детей и отправила их собираться в школу, в дверь позвонили. Резко, настойчиво. Я посмотрела в глазок. На площадке стояла Галина Петровна. И не одна. С ней была сестра Сергея, тетя Ира, — женщина с острым, злым лицом и цепкими, как клещи, руками.
Я глубоко вздохнула, вспомнив слова Лизы: «Ты сторона конфликта». И открыла дверь.
— Здравствуйте, — сказала я нейтрально, не приглашая их войти.
— Здравствуй, — фальшиво-сладким тоном произнесла свекровь, бегло окидывая меня взглядом. — Можно войти? Надо поговорить.
— У меня немного времени, дети собираются в школу.
Они прошествовали в прихожую, как будто не слышали меня. Тетя Ира тут же начала осматривать квартиру оценивающим, хищным взглядом.
— Катя, мы пришли к тебе по-хорошему, — начала Галина Петровна, устраиваясь на стуле в гостиной, словно на троне. — Эта ситуация… Она никому не полезна. Сергей переживает, дети нервничают. Давай договоримся, как взрослые люди.
— Договоримся о чем? — я осталась стоять, скрестив руки на груди.
— О том, что тебе стоит съехать, — вступила тетя Ира, ее голос звучал как скрежет наждачной бумаги. — Квартира-то в ипотеке, платить тебе нечем. Зачем тянуть? Лучше сама уйди, пока не опозорилась. Мы поможем тебе вещи собрать.
Меня будто ошпарило. Они пришли меня выживать. Прямо сейчас.
— Я никуда не ухожу, — сказала я тихо, но четко. — Это моя квартира. Я здесь прописана. И я буду платить по ипотеке.
Галина Петровна фыркнула.
— Чем платить-то будешь? Своей зарплаткой? Да она же меньше твоего платежа! Не смеши. Сергей говорит, ты истеричку включила, в телефоне его копалась. Это, милочка, уголовщина. Он может на тебя заявление написать.
Я почувствовала, как сжимаются кулаки. Они играли в хорошего и плохого полицейского. Одна — давила «заботой», вторая — угрозами.
— Пусть пишет, — пожала я плечами, делая вид, что их слова меня не задевают. — А я тогда напишу заявление о мошенничестве при оформлении дарственной. С привлечением свидетелей. И о клевете.
Тетя Ира нахмурилась. Они не ожидали такого ответа.
— Какие свидетели? Какая клевета? — набросилась она на меня. — Ты сама все подписывала! Сама была рада помочь семье! А теперь выдумываешь!
— У меня есть кое-какие доказательства, — сказала я загадочно, хотя кроме своей памяти и показаний сестры у меня пока ничего не было. Но блеф сработал.
Галина Петровна поднялась.
— Хорошо, — сказала она ледяным тоном. — Раз ты такая умная, сама виновата и будешь. Но учти, мы просто так не отстанем.
Она кивнула тете Ире, и они направились к выходу. У самой двери свекровь обернулась.
— Кстати, о детях. Сергей будет подавать на развод и на определение порядка общения. И я лично прослежу, чтобы тебе оставили один выходной в неделю. А то что это за мать, которая не может содержать семью.
Это был удар ниже пояса. Я побледнела. Забрать детей… Это было единственное, что могло сломать меня по-настоящему.
— Выйдите, — прошептала я, не в силах больше сдерживаться. — Выйдите отсюда.
Она улыбнулась своей ядовитой улыбкой и вышла. Дверь захлопнулась.
Я прислонилась к косяку, дрожа всем телом. Они перешли все границы. Они объявили тотальную войну.
В тот же день, вернувшись с работы, я обнаружила, что в квартире нет света. Дети сидели при свечах, напуганные. Я проверила щиток на площадке — все было в порядке. Позвонила в аварийную службу. Через час пришел электрик.
— Да у вас просто-напросто рубильник выкрутили, — пожал он плечами. — И счетчик у вас старый, его можно вскрыть обычной отверткой. Кто-то просто отключил вам питание.
Я поблагодарила его, заплатила за вызов и осталась в темноте. Это была их работа. Очевидно.
На следующее утро, когда я вышла с детьми из подъезда, я увидела, что все стекла моей машины залеплены листовками. Я подошла ближе. На дешевой желтой бумаге было напечатано: «Жильцы! В вашем доме проживает аферистка Катерина Н.! Не платит по долгам, мошенница! Будьте бдительны!» И мой номер телефона.
Дети смотрели на меня испуганными глазами.
— Мам, что это?
— Это… хулиганы, — с трудом выдавила я, срывая листовки дрожащими руками.
В кармане зазвонил телефон. Незнакомый номер.
— Алло? — ответила я автоматически.
— Слушай, тварь, когда долги отдавать будешь? — просипел в трубку хриплый мужской голос. — А то мы тебе не только машину испортим!
Я бросила трубку. Руки тряслись. Они выложили мой номер в какую-то паблик-помойку. Травля начиналась.
Я отвела детей в школу в состоянии, близком к истерике. Вернувшись, я не выдержала и позвонила Ане.
— Они… они везде, — рыдала я в трубку. — Листовки, звонки… свет отключили… Грозились забрать детей…
— Слушай меня внимательно, — голос Ани был жестким, как сталь. — Это все — нарушение закона. Порча имущества, клевета, угрозы. Ты все фиксируешь? Фотографируешь листовки? Записываешь разговоры?
— Н-нет…
— С сегодняшнего дня — начинаешь! Каждый чих! А сейчас бери телефон и вызывай полицию. Прямо сейчас. На листовки и на отключение электричества. Пусть приезжают, составляют акт. Это доказательства.
Я сделала, как она сказала. Участковый, приехавший через час, оказался молодым и сочувствующим. Он забрал листовки, осмотрел щиток, поговорил с соседями.
— Соседи говорят, видели вчера тут двух женщин, одну в возрасте, другую помоложе, они у электрощитка копошились, — сказал он, делая записи в блокноте. — Одну опознали — ваша свекровь, говорят, она тут часто бывает. Вторую не знают.
Тетя Ира. Это они.
— Я могу написать заявление? — спросила я, стараясь говорить твердо.
— Можете, — кивнул участковый. — Но имейте в виду, это будет ваше слово против их. Если не будет прямых доказательств, видео например, скорее всего, ограничатся профилактической беседой.
— Я понимаю. Я все равно напишу.
Пока он составлял протокол, я взяла свой телефон. Руки больше не дрожали. Внутри все замерзло и превратилось в один сплошной, холодный комок ненависти и решимости.
Я открыла свой ноутбук и зашла в соцсети. Я создала новый пост. Без истерик, без жалоб. Сухо и по делу. Я сфотографировала акт полиции, листовки на своей машине. И написала всего несколько предложений:
«Дорогие друзья, знакомые и просто неравнодушные. В моей жизни случилась беда. Меня и моих детей пытаются выжить из собственного дома. Эта история о предательстве, мошенничестве и травле. Если вам интересно узнать, как далеко могут зайти некоторые люди ради наживы, буду рассказывать все подробности. Это только начало. #семейныйобман #спасениемоейсемьи»
Я не стала упоминать имен. Пока. Но я знала, что слухи сделают свое дело. Я нажала кнопку «Опубликовать».
Война была объявлена официально. И теперь я была готова воевать по-настоящему.