Ветер с Атлантики обдавал лицо солёными брызгами и Наполеон, укутавшись в серый плащ, медленно шагал по скалам острова Святой Елены. Здесь не было блеска дворцов, ни грохота пушек, ни криков солдат, готовых отдать жизнь за него.
Лишь суровое море, туманы и одиночество.
- Генерал, - осторожно окликнул его слуга, молодой англичанин, приставленный караулить «узника Европы». - Вам нужно вернуться, ночь холодная.
- Генерал… - горько усмехнулся Наполеон. - Когда-то я был императором. Теперь я для вас всего лишь старик под надзором.
Он присел на камень, тяжело перевел дыхание. В памяти всплывали картины: коронация в Нотр-Даме, марш под барабаны, рев толпы.
Но всё это было так далеко, будто чужая жизнь.
- Знаешь, Томас, - неожиданно обратился он к юноше, - а ведь когда-то я любил одну женщину больше, чем все эти короны. Её звали Жозефина.
- Говорят, она умерла, когда вы ещё правили, - неуверенно сказал англичанин.
- Да. И с её смертью погибла часть меня, - тихо произнёс Наполеон и закрыл глаза.
В доме Лонгвуд, куда его поселили англичане, вечера тянулись мучительно долго. Он диктовал воспоминания, вспоминал походы, битвы, имена генералов. Но чаще говорил о том, что не вошло в хроники.
- Они думают, что я - зверь, который только и жаждет крови, - говорил он, обращаясь к графу Лас-Казу. - Но они не знают, как я боялся ночами, как не спал перед сражениями.
- Государь… - начинал Лас-Каз.
- Не называй меня так, - перебивал Наполеон. - Здесь нет больше государей. Перед тобой только одинокий человек, который вспоминает свою жизнь.
Он вставал, ходил по комнате, а затем вдруг останавливался и смотрел в окно:
- Видишь эту тьму? В ней пропадает всё, что я построил. Но знаешь, что останется? Мои солдаты. Их лица. Их голоса. Вот что я увижу в последний миг.
Остров жил своей жизнью. Рыбаки чинили сети, английские офицеры пили чай, а в доме узника гасла одна из самых ярких звёзд Европы.
Иногда он пытался шутить, но чаще был мрачен.
- Я покорил полмира, Томас, - говорил он слуге, когда они выходили на прогулку. - Но проиграл в битве со временем. Оно непобедимо.
- Вы не проиграли, сэр, - тихо возражал тот. - О вас будут помнить через века.
Наполеон улыбался. Но в этой улыбке не было радости.
Ночами он часто разговаривал сам с собой.
- Если бы я остался на Корсике… если бы никогда не пошёл в армию… если бы… - его голос таял в тишине.
Он видел во сне Москву в огне, слышал крики у Ватерлоо, чувствовал запах пороха. И всегда где-то рядом в его снах звучал женский смех.
- Жозефина… - шептал он, просыпаясь в холодном поту.
Последние месяцы болезнь приковала его к постели. Он часто звал приближённых и просил читать ему книги. Особенно любил Плутарха.
- Герои, - говорил он, тяжело дыша. - Все они умирают одинаково: одни в сражении, другие в изгнании. Разница лишь в том, что напишут потом о нас.
- А о вас будут писать: вы были великим, - ответил Лас-Каз.
- Великим? - Наполеон закрыл глаза. - Нет. Просто человеком, который слишком сильно верил в свою звезду.
В мае 1821 года над Лонгвудом завывал ветер, продувая ставни. Он лежал бледный, почти прозрачный, и в последний раз позвал тех, кто был рядом.
- Франция… армия… - выдохнул он, и голос его стал совсем слабым. - Жозефина…
Он умер так же, как жил: думая о Родине и о женщине, которую любил больше власти.
И сегодня, глядя на океан у берегов Святой Елены, трудно представить, что в этих серых стенах угасал человек, чьё имя заставляло содрогаться всю Европу. Но, может быть, именно там - в одиночестве и тоске - он впервые стал по-настоящему самим собой.