В Баку мы влюблялись рано, еще в беззаботном детстве. Я не о городе, который, кажется, любил с пеленок, а о чувстве между мальчиками и девочками. Этому способствовало все.
Кому-то надо было отправиться в условный Артек, к морю, солнцу и дружбе, а мы с рождения жили в этой атмосфере. Однако та первая детская любовь была наивной и легкой, настоящая приходила позже, уже в юношеском возрасте.
История ниже именно о такой.
Город любви и дружбы
У каждого города есть свой голос. У Баку он особенный: шум троллейбусов на проспекте, запах свежеиспечённого хлеба в специализированных магазинах, звонкое общение соседей во в дворе (или через балкон) и тихий плеск бакинского бриза под ночным небом. Всё это смешивалось в одну непрекращающуюся мелодию, в которой жила наша юность.
Мы росли в дворах, где не существовало тайн: всё видели, всё слышали, всё обсуждали. Делились не только хлебом, но и радостями, тревогами, мечтами. И если сегодня память хранит самые светлые картины, то лишь потому, что они были окрашены бакинским солнцем, морским ветром и голосами друзей.
Среди тех воспоминаний есть одна история, которая началась с простой банки компота…
Первые чувства
В мою жизнь ворвались первые романтические отношения. Это не было счастьем, озарившим мою беспечную юность, не было божьей благодатью. Это оказалось настоящим смятением, настигшим меня внезапно.
И ладно бы я встретила популярного актёра или певца, знаменитого художника на выставке, так нет же — мой сосед сверху, тот самый Ариф, которого я знала всю жизнь. Он был почти на десять лет старше меня, красавец и бабник, которым его мама — тетя Хатира — гордилась неуёмно. Мои мама и бабуля вечерами за чаем обсуждали его подвиги и вздыхали: «Ай бала, Ариф опять кого-то свёл с ума!»
А произошло всё так.
Бабуля послала меня отнести тете Хатире компот — из вишен с абрикосами, купленными ранним утром в Стеклянном базаре на проспекте Нариманова.
Я в это время была увлечена очередным книжным романом, где разлучали влюблённых, но спорить с бабулей — пустое дело. Схватив банку, я побежала вверх, перепрыгивая через две ступеньки.
Едва собралась нажать на кнопку звонка, как дверь распахнулась, и на меня налетел выходивший Ариф. Наши взгляды встретились — и сердце загорелось. Банка выскользнул из рук, компот и стекло брызнули во все стороны.
Ариф глянул на свои испорченные брюки и рубашку и закричал:
— Чёрт возьми! Откуда принесла тебя нелёгкая? Я же на работу шёл, теперь купаться!
На ходу стянул рубашку, обнажив загорелые плечи. А я стояла, липкая от пролитого компота, но, кажется, улыбалась.
— Она ещё и смеётся! — бросил он. — Иди домой, скажи, было вкусно, спасибо!
И ринулся в ванную.
На шум выбежала тетя Хатира:
— Вай-вай-вай! Что случилось? Ты порезалась? — но, увидев меня целую, заголосила: — Ой-ой, мой сынок!
— Мама, это компот! — крикнул Ариф из ванной.
Буква «А» и лягушка
С этого дня всё изменилось. Я засыпала и просыпалась с его именем на устах. Буква «А» из моего дневника была обведена сотни раз. Ночами я смотрела на бакинские звёзды и представляла, что где-то на другой планете девочка тоже гадает о своём принце.
Я редко видела Арифа. Чаще слышала его шаги сверху, или, прижавшись к дверному глазку, ловила секунды, когда он спускался по лестнице. Сердце колотилось, руки дрожали, а эти мгновения я прокручивала потом снова и снова, как любимый фильм в кинотеатре «Джафара Джаббарлы».
Я искала любой повод попасть к ним. То задачку по алгебре показать, то какую-нибудь мелочь «починить».
Однажды я выпросила у Арифа нарисовать мой «символ» на руке. Он согласился:
— Через час заходи. Нарисую.
Через полчаса я уже стояла у их двери. Встретила меня тетя Хатира, подозрительно оглядывая:
— Сынок, ты ждёшь соседку (назвала моё имя)?
— Жду-жду, — усмехнулся Ариф. — Тут у неё какой-то ребус.
Я вошла, сердце готово было выскочить. Он сел напротив, развернул мою руку и начал рисовать. Я почти перестала дышать. Но когда он закончил, я едва не заплакала: на моей руке красовалась… лягушка на крошечной лилии!
— Ариф! — возмутилась я. — Это что за издёвка?
— Эй, балашка, не сердись, — улыбнулся он. — Лягушка станет красавицей, а лилия — символ чистоты.
И пририсовал ей корону.
Ссора
Перед походом в Кубу мне срочно понадобилась большая сумка. В ту что приготовила мама ничего не помещалось. Пришлось обращаться к соседям. Арифа дома не было, но тетя Хатира вынесла совсем новую московскую, которую Ариф привез из командировки. На ней даже этикета сохранилась.
— Только аккуратно, сын ничего не знает.
В новую сумку всё поместилось, даже мой детский мишка.
На Кубе было красиво, но я заскучала. Суета, крики, детские выходки. Хотелось домой. Ариф мог бы интересно рассказать о Кубе, а тут лишь природа.
Вернулась поздно, бросила вещи и уснула. Утром бабушка ворчала об Ариф. Оказалось, мой мишка застрял в его сумке. Бабушка сломала замок, пытаясь достать игрушку. Сумку вернули, мама Арифа возмутилась. Моя мама уговаривала их не ссориться из-за сумки, обвиняя Арифа. Мама Арифв ответила, что это мы наглые, что нужно было извиниться за испорченный замок.
Мировая справедливость! Кто виноват в поломке? Ариф бы открыл замок. Теперь будет долгая ссора, взаимные обвинения и припоминания.
Я избегала встреч, прилипала к глазку, провожала его спортивную фигуру, смотрела в окно на Арифа. Грустила о ссоре родных.
Через некоторое время вроде все уладилось, Наши мамы опять стали ходить друг к другу в гости и жить традиционной жизнью бакинских соседей. Но однажды у папы остановились часы.
В Баку их никто починить не мог, поэтому посоветовали везти в Москву, а Ариф часто туда ездил.
Мечта моих грез быстро согласился помочь, но решил их «воскресить» самостоятельно. После его ремонта часы опять затикали — я чуть не лопнула от гордости. Но через день они встали снова, причем основательно. Пружина сорвалась, что-то там покривилось, стрелки упали...
— Пусть профессор купит себе достойные часы, — сказал Ариф на претензии мамы. Соседский счет сравнялся.
И снова разгорелась холодная война между квартирами. А я? Я всё равно любила его, несмотря ни на что.
Чужая свадьба
Миновали годы, полные тревог. Вскоре настигло несчастье: Ариф взял в жены коллегу. Поговаривали, что она то ли техник, то ли проектировщик, и старше него. Явно, она очаровала его, оплела чарами.
Она сломала мою судьбу. Ариф съехал от матери. Мать не приняла его выбор, общение прекратилось, и я совсем перестала его встречать.
Жизнь потускнела, тоска взяла верх, я часто глядела на бакинское небо, которое все еще соединяло нас. Не ходила в гости и писала стихи в секретной тетради. Родители оставили меня в покое, перестали настаивать на учебе, и после школы устроили в отцовский вуз.
Там сразу нашлись поклонники. Еще бы, дочка профессора, хороша собой. Я искала среди них похожего на Арифа, хотя бы внешне. Но кто мог сравниться с ним? Никто не подходил. С тех пор я не видела Арифа. Он остался только в моих мечтах; я все еще любила его, но эта любовь была как шрам, на который больно смотреть.
Вечерняя встреча на проспекте Нариманова
Мне было 22. Я уже работала, старалась жить «как все».
Однажды поздним вечером я возвращалась домой. Шаги за спиной — сердце замерло. Я вытащила кошелёк:
— На!
— Девушка, почему вы одна? — раздался знакомый голос. Это был Ариф!
Он не сразу узнал меня.
— Вы здесь живёте? Почему я вас никогда не видел?
Я указала на свой дом видневшийся вдали.
— Прямо в этом доме? Я знаю всех симпатичных девушек из него.
Я рассмеялась:
— Я живу прямо под тобой!
Глаза Арифа округлились от удивления
— Как так? Неужели красавица с «пистолетом» — это ты? — показал он на мой кошелёк.
Тут появился папа:
— С кем ты тут стоишь?
К счастью, мужчины быстро узнали друг друга. А я, сбежав в комнату, всю ночь смотрела в окно: с балкона Арифа одна за другой слетали искры от сигарет, как маленькие бакинские кометы.
На следующий день он сам подошёл ко мне. Мы шли рядом по проспекту Нариманова, ветер трепал волосы, а он впервые слушал меня внимательно.
Мы говорили, как будто встретились после долгой разлуки. Не вспоминали прошлое — оно казалось детской игрой. Мы рассказывали о себе нынешних, узнавали друг друга заново.
И я знала: пусть та юношеская любовь останется во мне, как след от ожога. Но новый бакинский ветер принёс что-то другое — светлое, тёплое и настоящее...