Путь вниз: как становились живым товаром
В мире Древней Руси, где до ближайшего соседа можно было добираться неделю лесом, а единственным законом часто был хорошо заточенный топор, социальный статус был штукой крайне переменчивой. Сегодня ты свободный общинник, пашешь свою землю и платишь дань князю, а завтра — уже числишься в инвентарной описи боярина где-то между кобылой и плугом. Лестница, ведущая вниз, в бесправие, имела множество ступеней, и скатиться по ней было куда проще, чем подняться. Два слова, которые определяли дно этой иерархии, — смерд и холоп. И хотя для современного уха оба звучат одинаково неприятно, разница между ними была колоссальной — примерно как между ипотекой и полным рабством. Холоп — это конечная станция. Абсолютный ноль прав, полная собственность господина. Как туда попадали? Путей было предостаточно, и все они редко были усыпаны розами. Самый очевидный и массовый источник — война. Любая междоусобная стычка князей или набег степняков заканчивались уводом пленных. Захваченный в бою воин или мирный житель, которому не повезло оказаться на пути войска, автоматически превращался в челядь, то есть в одушевлённую часть хозяйского добра. В 1169 году, после того как новгородцы разбили суздальское войско, пленных было столько, что их продавали по две ногаты за душу — дешевле, чем стоила свинья.
Второй популярный способ — долговая яма. Неурожай, болезнь, падеж скота — и вот ты уже идешь на поклон к зажиточному соседу или боярину за ссудой. Если вернуть долг в срок не получалось, кредитор получал полное право распоряжаться неудачливым должником по своему усмотрению. «Русская Правда» в этом отношении была предельно ясна: если купец пропьёт или растратит чужой товар, кредиторы могли «продать его, а своя им воля». И это касалось не только купцов. Любой, кто не мог расплатиться, рисковал превратиться в живой залог. Можно было и добровольно шагнуть в кабалу. Например, продав себя в присутствии свидетелей. Цена вопроса могла быть смехотворной — полгривны, но сделка была окончательной и бесповоротной. Ещё один путь в несвободу лежал через сердце: женитьба на рабыне («робе») без специального договора с её господином автоматически делала мужа таким же холопом. Наконец, можно было поступить на службу к князю или боярину на должность тиуна (управляющего) или ключника. Казалось бы, карьерный рост, но без оговорённых в «ряде» (договоре) условий такая служба по умолчанию означала переход в полное услужение, то есть в холопство.
Статус смерда был несколько иным. Изначально это были свободные земледельцы, члены сельской общины. Но постепенно, по мере укрепления княжеской власти и роста боярских вотчин, они начали попадать в зависимость. Смерд не был рабом в полном смысле слова. Он сохранял личную свободу, имел право на семью и собственное хозяйство. Но он был привязан к земле и нёс повинности в пользу князя. По сути, это были государственные крестьяне, которые сидели на княжеской земле и платили за это налоги. Штраф за его жизнь, как и за жизнь холопа, составлял всего 5 гривен, что как бы намекало на его невысокое положение в социальной иерархии. Со временем, особенно после принятия христианства, слово «смерд» стало вытесняться более нейтральным «крестьянин», а само оно приобрело тот самый презрительный оттенок, который мы знаем благодаря комедии Гайдая. Но в XI-XII веках это был просто термин, обозначавший обширную категорию полусвободного сельского населения, которое уже не было полноправным хозяином своей судьбы, но ещё и не превратилось в бессловесный инвентарь.
Цена человека: что говорит «Русская Правда»
Древнерусское общество, может, и не знало тонкостей римского права, но в вопросах социальной иерархии разбиралось отлично. И главным мерилом ценности человека были не его душевные качества, а размер штрафа, положенного за его голову. «Русская Правда», этот свод законов Ярослава Мудрого и его потомков, — это не столько про справедливость, сколько про экономику. Она предельно цинично и чётко расставляет ценники на жизнь каждого члена общества. Изучая систему штрафов, или «вир», можно составить предельно точный прайс-лист на население Киевской Руси. На вершине этой пирамиды стояли «княжие мужи» — дружинники, бояре, высшие чиновники. За их жизнь полагалась двойная вира — 80 гривен. Сумма по тем временам астрономическая, равная стоимости стада из сорока коров. Это был ясный сигнал: трогать элиту — себе дороже. Ступенькой ниже располагались «людины» — свободные общинники, горожане, купцы. Их жизнь оценивалась в стандартную виру — 40 гривен. Тоже немало, и это гарантировало им определённый уровень правовой защиты.
А вот дальше начиналась зона дисконта. За убийство смерда или холопа «Русская Правда» устанавливала штраф в 5 гривен. Для сравнения, за кражу бобра из чужой ловушки полагался штраф в 12 гривен. Получается, бобр был в два с лишним раза ценнее, чем зависимый крестьянин. Это, конечно, не означает, что бобров любили больше. Просто здесь вступала в силу иная логика. Штраф в 5 гривен был не платой за жизнь как таковую, а компенсацией господину за порчу имущества. В статье прямо говорится: «А в холопе и робе виры нетуть... за холоп урок платити... а князю 12 гривен продаже». То есть господин получал 5 гривен «урока» (компенсации ущерба), а князь — 12 гривен «продажи» (судебной пошлины) за сам факт преступления. Жизнь несвободного человека сама по себе не стоила ничего, ценность имела лишь его экономическая функция. Убил чужого холопа — возмести хозяину убытки, как если бы ты погубил его коня. При этом, если рука господина оказывалась слишком тяжела для его собственного раба, казна в это дело не вмешивалась.
Правовой статус холопа был статусом вещи. Он не мог быть свидетелем в суде (за редчайшими исключениями), не мог заключать сделки от своего имени, не нёс личной ответственности за преступления. Если холоп что-то крал, отвечал за него господин: он должен был либо возместить ущерб, либо выдать вора-холопа потерпевшему «головой», то есть отдать в полное рабство. Холоп был объектом права, а не его субъектом. Смерд, в свою очередь, находился в серой зоне. Его жизнь, как мы видели, стоила столько же, сколько жизнь холопа, но при этом он обладал некоторыми правами. Он мог владеть имуществом, которое мог передавать по наследству сыновьям. Если сыновей не было, имущество отходило князю, что подчёркивало его зависимость. Но сам факт наличия наследуемой собственности уже ставил его выше холопа. Смерд нёс воинскую повинность, от которой, впрочем, мог откупиться, что опять же предполагало наличие у него каких-то средств. Его судил непосредственно князь, что, с одной стороны, было признаком прямой зависимости, а с другой — защищало от произвола мелких бояр. Таким образом, «Русская Правда» рисовала чёткую картину: есть люди, чья жизнь бесценна (условно), есть люди, чья жизнь стоит денег, а есть те, кто является просто одушевлённым имуществом, и любая плата за них — это лишь компенсация за экономические потери владельца.
Хозяйский инвентарь: экономическая роль несвободных
Экономика Древней Руси держалась не на банках и биржах, а на земле и людях, которые её обрабатывали. И в этой системе у каждого, от князя до последнего раба, была своя чёткая хозяйственная функция. Холопы и смерды были фундаментом этого экономического здания, его несущими конструкциями, хотя и с совершенно разным функционалом. Холопство было, по сути, системой обеспечения личного комфорта и бесперебойной работы боярской или княжеской усадьбы. Труд холопов использовался повсеместно в домашнем хозяйстве. Они были поварами, конюхами, пекарями, плотниками, служанками — всей той армией людей, которая обеспечивала быт господина. Это была, как её называли, «домашняя прислуга». Летописи упоминают, что в загородных дворах князей могли находиться сотни человек челяди. Например, у одного черниговского князя в XII веке захватили 700 душ. Эта масса людей не только кормила, поила и обстирывала хозяина, но и занималась ремёслами. «Русская Правда» чётко разделяет «рядовичей» (простых холопов) и «ремесленников», оценивая последних значительно дороже.
Верхушкой холопской иерархии были «большие» холопы — ключники и тиуны. Эти люди были не просто рабами, а управляющими, топ-менеджерами средневековой вотчины. Ключник заведовал всем домашним хозяйством, амбарами, погребами. Тиуны (сельский, ратайный, конюший) управляли отдельными отраслями хозяйства: пашней, коневодством. Они были доверенными лицами господина, обладали огромной властью над остальными холопами и даже над свободными общинниками. Их жизнь и ценилась соответственно: за убийство огнищного тиуна (главного управляющего двором) полагался штраф в 80 гривен — как за боярина. Но при этом они оставались холопами, собственностью, которую можно было продать или подарить. Эта система была удобна: несвободный управляющий был полностью зависим от господина и не мог предать его, не рискуя всем. По сути, из этих хозяйственных должностей со временем выросли многие государственные посты.
Смерды же были основой не усадебного, а аграрного сектора экономики. Это были крестьяне, сидевшие на земле, которая принадлежала князю. Их главной задачей было производство сельскохозяйственной продукции. В отличие от холопа, который работал исключительно на господина, смерд вёл собственное хозяйство на выделенном ему наделе. Часть урожая он оставлял себе для прокорма семьи, а другую часть отдавал князю в виде дани (оброка) — продуктами, мёдом, воском или деньгами. Кроме оброка, смерды отбывали и другие повинности, например, строили и чинили дороги, возводили укрепления. Их труд был менее интенсивен, чем рабский, но он был основой благосостояния государства. Именно смерды кормили князя, его дружину и города. Их нельзя было просто так продать, как холопа, но их можно было «пожаловать» вместе с землёй монастырю или боярину. Они были, по сути, живым приложением к земле, главным производственным активом. В военное время смерды составляли основу пешего ополчения, хотя, как уже говорилось, могли и откупиться. Таким образом, если холоп был личной собственностью, обеспечивающей комфорт, то смерд был государственным ресурсом, обеспечивающим продовольственную и военную безопасность.
Билет на волю: иллюзия или реальный шанс?
Социальная мобильность в Древней Руси была явлением редким, а лифт, везущий наверх, почти всегда был сломан. Однако даже с самого дна, из состояния полного рабства, теоретически существовали пути наверх. Правда, эти пути были узкими, тернистыми и далеко не для всех. Для холопа, чья правовая сущность приравнивалась к вещи, обретение свободы было сродни чуду и почти целиком зависело от доброй воли господина. Самый распространённый способ — это «отпуск на волю» по завещанию. Умирая, боярин или князь мог в качестве душеспасительного жеста даровать свободу некоторым или даже всем своим рабам. Это было проявлением христианского милосердия и заботы о посмертной участи своей души. Другой, куда более редкий вариант — выкуп. Если холоп каким-то образом умудрялся скопить средства (например, занимаясь ремеслом и получая от господина разрешение оставлять часть дохода себе) или если за него вносили выкуп родственники, он мог купить себе свободу. Но это было скорее исключением, чем правилом, ведь юридически всё, что было у холопа, принадлежало его хозяину.
Освобождённый холоп, однако, не становился сразу полностью свободным человеком. Чаще всего он переходил в категорию «закупов». Закуп — это человек, попавший во временную зависимость за «купу», то есть за ссуду, будь то деньги, зерно или рабочий скот. Он был обязан работать на своего кредитора до тех пор, пока не отработает долг. Закуп был уже не рабом: его нельзя было лишить жизни безнаказанно, он имел своё хозяйство и мог выступать в суде. Но его свобода была ограничена, а за попытку побега закон разрешал применять к нему весьма суровые воспитательные меры, сравнимые с обращением с разбойником. Побег или кража автоматически превращали его обратно в полного холопа. По сути, это была промежуточная ступень, своего рода испытательный срок на пути к свободе. Для женщины-рабыни существовал ещё один специфический путь наверх — брак со свободным человеком, но чаще — с собственным господином. Дети, рождённые от такой связи, как правило, наследовали статус отца и становились свободными, что могло смягчить и положение матери.
У смердов шансов на улучшение своего положения было несколько больше, хотя и здесь всё было непросто. Будучи лично свободными, они теоретически могли выкупиться из зависимости, если у них получалось накопить достаточно средств. Они могли перейти под покровительство другого, более щедрого или менее требовательного землевладельца, хотя на практике это было сложно осуществить. Главным препятствием была их привязка к земле и общине. В условиях, когда земля была главным источником богатства, князья и бояре не были заинтересованы в том, чтобы терять рабочие руки. С XIII-XIV веков, по мере усиления феодального строя, положение смердов только ухудшалось, их зависимость усиливалась, и они постепенно сливались с общей массой закрепощённого крестьянства. Таким образом, хотя лазейки в системе и существовали, для подавляющего большинства несвободного населения путь наверх был закрыт. Свобода была дорогой и редкой привилегией, а не естественным правом, и одного неверного шага было достаточно, чтобы навсегда лишиться даже её призрачной надежды.
От смерда и до смерда: эволюция термина и статуса
Язык — живой организм, и слова в нём со временем меняют своё значение, порой до неузнаваемости. История слов «холоп» и «смерд» — яркое тому подтверждение. Они не просто обозначали социальные категории, но и впитывали в себя отношение общества к этим категориям, постепенно превращаясь из нейтральных терминов в бранные клички. Изначально, как мы знаем, «смерд» — это просто крестьянин-земледелец, зависимый от князя. Этимология слова до конца не ясна. Одни учёные возводят его к иранскому “mard” — «мужчина», другие, как Макс Фасмер, видят связь с праславянским корнем *smьrděti — «смердеть», что, возможно, отражало презрительное отношение кочевой военной элиты к оседлым землепашцам. Как бы то ни было, в XI-XII веках это был официальный юридический термин. Но уже к XV веку, когда категория смердов как таковая растворилась в общей массе крестьянства, слово начало свой дрейф в сторону негатива. В XVI-XVII веках оно ещё использовалось в официальных документах как обозначение низших слоёв населения, но в бытовой речи всё чаще приобретало уничижительный оттенок. Помещик, называя своего крестьянина смердом, подчёркивал его низкое происхождение и полное подчинение. В итоге слово окончательно закрепилось в языке как синоним невежественного, грязного и грубого простолюдина.
Интересно, что в период княжеских усобиц появился даже глагол «осмердить». Он означал захват населения и сёл на вражеской территории. Пленных не просто уводили в рабство, их превращали в смердов, то есть сажали на свою землю и заставляли платить дань, тем самым ослабляя противника и усиливая себя. Это показывает, что статус смерда, хоть и был низким, всё же воспринимался как нечто, во что можно было обратить и вчерашних свободных людей.
Судьба холопства оказалась более долгой и сложной. Этот институт просуществовал в России гораздо дольше, чем классическое рабство в Европе. Внутри самого холопства существовала сложная иерархия. Помимо уже упомянутых «больших» и «меньших» холопов, были и другие категории. Например, «кабальные холопы» — люди, добровольно пошедшие в рабство за долги по специальному договору, «кабале». В отличие от полных холопов, их зависимость часто была ограничена сроком жизни господина и не передавалась по наследству. Были «докладные холопы», чьё рабство оформлялось официальным документом, и «старинные холопы», чьи предки были рабами из поколения в поколение. Этот институт был глубоко укоренён в социальной и экономической жизни страны. Холопы служили в боярских боевых отрядах, были мастеровыми, управляющими, прислугой. И только в 1723 году Пётр I, проводя свои реформы и вводя подушную подать, решил навести порядок в этой архаичной системе. Высочайшей резолюцией холопство было отменено. Однако это не было актом гуманизма. Бывших холопов просто приписали к государственным крестьянам или, если они служили в частных домах, приравняли к крепостным. Их не освободили, а просто перевели из одной категории несвободного населения в другую, более удобную для налогообложения. Так закончилась тысячелетняя история русского рабства — не освобождением, а бюрократической унификацией.