Все части здесь
Глава 15
Так незаметно пролетело время. Лето к концу подбиралось, урожай зрел на огороде. Настя с дедом радовались каждой травинке как малые дети.
Осень уже коснулась леса прохладным дыханием и яркими красками. Зелень стояла еще пышная, сочная, но местами позолоченная, земля парила накопленным теплом, и даже ночами еще было тихо и тепло. Казалось, все дурное отступило, и можно было наконец просто жить — без оглядки, без страха.
Жили. Не просто выживали, а именно жили. Утром умывались из ручья, Настя козу выводила, поила, дед Ворона обихаживал, потом завтракали своим, на обед похлебка, если дед зайца приносил.
Картошку дед обихаживал, на огороде возился. Настя помогала — копалась до заката, руки все в земле, но счастливая. Страх будто в землю уходил, как вода.
Вычистили два других подпола: и в них так же ничего не нашлось съестного — одна гниль да труха.
Мешковину Настена всю перестирала да по сундукам разложила — пригодится. Пару бочонков все же оказались пригодными для хозяйства, да всяких горшков да кринок — пропасть. Что оказалось самым ценным и чему шибко обрадовались — так это целому пуку лучин.
Маленькое хозяйство процветало: коза давала молоко, сено дед косил серпом, таскал охапками. Спички берегли, соль тоже.
— Дедусь, — как-то заикнулась Настя, хотя страсть, как не хотела, чтобы дед уезжал снова: — Нам бы козла, коровку да курочек хочь пяток. Да как жа их привезть? А еще б пса нам, деда!
— От енто и напасть, унуча, милмоя. Кумекать надоть. Кумекать. Как привезть усе енто.
Тихон поскреб бороду, ему и самому приходили эти мысли в голову. Денег-то полно у них: все, что угодно душе, купить могут. А как приволочь? Вот же загвоздка.
…Той ночью Настя проснулась от странного звука. Будто ветка треснула… или кто-то, осторожно ступая, задел корягу. Она приподнялась, прислушалась, сердце забилось чаще — в темноте все казалось гуще и ближе. Потом снова хруст, приглушенный стон, будто зверь или человек, не понять.
— Дед… — прошептала она и тронула его за плечо. — Дедусь, хтой-то тама…
Тихон проснулся сразу. Не спросил ничего, вскочил, кивнул, понял, мол, взял топор и вышел. Дверь скрипнула. На дворе — темнота вязкая, как кисель, только звезды мерцают, и те тускло.
— Кто тут?! — гремел дедов голос, сильный, властный. — Отзовиси, а не то прибью, как зайца. Наша хата енто! Наш двор. Уходи, коль со злом явилси. А ну!
Дед грозно взмахнул топором.
Сначала — тишина, а потом — слабое шевеление, и из-под кустов донесся сиплый голос:
— Не бей… Христом прошу… живой покамест я… живого не трожь…
Из темноты выполз человек — худой, обросший, с лицом в грязи и ранах. Одежда в клочьях, плечо в крови. Настя подбежала, глаза округлились от ужаса: кожа серая у него, губы лопнувшие, на ногах кровь, будто продирался сквозь терновник. Один ботинок, вторая нога босая, вся в ссадинах.
— Батюшки… — прошептала Настя.
— Волк… мене, — выдохнул он и ушел из сознания.
Тихон подхватил его, как перо, затащил в дом, уложили на пол у печки.
От него сильно воняло болотом, потом, кровью, но глаза — живые, испуганные. Водой брызнули — пришел в себя.
Настя тут же развела огонь, бросилась за тряпками, за водой, и впервые не дрожала. Страх был, но другой — не за себя, а за того, кто умирал у них на глазах.
— Гляди, — сказал дед спокойно, сдержанно. — Вот тут мотри. Видишь, порвано, кость цела, но гноитси ужо. Мыть надо. Солью…
Она смотрела, запоминала. Он говорил, не торопясь, будто говорил с равной, не с девчонкой.
— Не бойси крови. Яе не пугайси. Бойси, када нет крови — это хужее. А пока течеть — живой.
Настя дрожащими руками терла мокрой тряпочкой губы. Он только хрипел, глотать не мог.
Дед показывал, как промыть рану, как держать, чтобы не дернулся. Потом варил отвар — с календулой, с тысячелистником, клал тряпку, связывал крепко, уверенно.
Настя держала свечу, глядела, не отводя глаз. Не в первый раз кровь, не в первый раз смерть рядом — но впервые в ней не было ужаса, только жгучее чувство нужности и острое желание помочь.
— Дед… — прошептала она, когда все было закончено. — Он выживеть?
Тихон посмотрел на нее, как на взрослую:
— Ежеля не поздно пришел — выживеть. Чево у яво в нутре творитси — не знай. А снаружи мы подлатали. Ты ладно подсобляла. В следующий раз сможешь усе делать сама. Ежеля доведетси.
Настя перекрестилась:
— Упаси мене, Боже милостивый.
В груди все дрожало от волнения, но это была не слабость, а новое что-то — будто она сама, незаметно, выросла за эту ночь.
Три дня он не говорил — только глаза открывал и стонал. Настя сидела рядом, кормила с ложки, дед — объяснял ей, как менять повязку, как не дать загноиться.
На четвертый день пришлый шевельнул губами.
— Воды…
Настя подала. Он сделал глоток, моргнул, посмотрел на нее и будто улыбнулся.
А потом:
— Митрофаном… кличуть мене. А тебе как?
— Настена я.
Она кивнула, а дед отозвался спокойно:
— Ну что, Митрофан, живой — значица, будем тебя ставить на ноги. У нас тут не рай, но молоко есть. Да и похлебка со вчерашнего зайца осталаси.
Мужик поел и тут же снова провалился в сон.
Прошло еще два дня. Митрофан все еще был слаб, но дыхание стало ровнее, лихорадка отступила, раны начали затягиваться.
Настя поила его теплым молоком, кормила понемногу — похлебкой, терпеливо утирала пот со лба.
Дед Тихон каждый вечер осматривал раны, промывал теплой водой с солью, мазал мазью, сваренной на заячьем жире и траве зверобоя.
— Ты, Настенька, гляди, как надо, — говорил дед, показывая, как правильно перевязать плечо. — Плотно, но не до больности.
Настя запоминала все: как подмешивать траву в отвар, как обмывать ссадины, как разговаривать с больным, чтобы дух в нем не падал.
Митрофан полностью пришел в себя лишь на седьмые сутки. Лихорадка с него сошла, только сам он был еще слаб, и вроде как глуховат, лицо сухое, как потрескавшаяся глина, а глаза — будто за много лет все выгорело внутри, только тусклый жар в них и остался. Совсем было непонятно: то ли это молодой мужчина, то ли старик.
Как-то к вечеру, когда за окном закат зажег лес багрянцем, сам попросил:
— Позови-ка старика. Я рассказать о себе должон. Кто я и откудава.
Дед пришел, сел к изголовью. Настя тихонько прибрала кружку, но уходить не стала.
Митрофан помолчал, будто бы собирался с духом. А потом начал, глухо, без прикрас:
— Каторжник я… Из Архангельской. Барин у нас был молодой, с дурью в голове. До дочки моей добиралси все — а ей, как Насте, всего… Я сперва в ноги ему, мол, не тронь. А он смеетси, над. Не сдержалси я, ножом его. Да и не жалею. Один грех — не успел сбежать. Взяли. Суд был скорый. На каторгу, навечно.
Он замолчал, уставившись в стену. Потом, уже тише:
— Бежал я. Случай вышел. Вагоны перекладывали, а я в лес сиганул. С тех пор шел, как волк. Жрать неча, ногу в болоте простудил, на зверя напоролси. Он меня рвал, а я его — ножом. Еле жив осталси. Вот и все. Делайте теперь, чево хотите. Хоть опять под суд отдавайте. Я не прячуси больше.
Татьяна Алимова