Андрей сидел на расшатанном табурете у гроба матери, ощущая себя брошенной марионеткой с оборванными нитями судьбы. Эмоции клубились внутри плотным серым туманом, заслоняя все краски мира. Он не осмеливался заплакать — это было бы не по-мужски. Слёзы застыли где-то глубоко, там, где обычно ощущается голод. Не решался и потому, что ровно пятьдесят лет до этого самого дня всё и всегда за него решала мать, ныне безвозвратно ушедшая. Где-то в самой глубине души Андрей вдруг ощутил себя осиротевшим мальчиком, затерявшимся в безликой толпе чужих и злобных людей.
Гроб был крепким и основательным, как и характер его почившей матушки. «Массивный», — отметил про себя Андрей. Ему не терпелось покинуть кладбище.
В августе природа Поволжья особенно великолепна: всё вокруг утопает в густой изумрудной зелени. «Как же хочется уйти…» — промелькнула мысль, но ноги, казалось, приросли к земле. Работники кладбища терпеливо ждали, когда родственник закончит прощание. А вокруг – зелень, тишина, только шелест листьев и пение птиц напоминает о жизни. «Почему на кладбищах всегда так зелено и тихо?» – этот вопрос не давал покоя, словно назойливая муха, бьющаяся о левый висок.
День выдался аномально жарким для августа, словно природа решила испытать людей на прочность. «В такие дни должны идти проливные дожди, размывая землю, но вместо этого солнце безжалостно палит», — подумал Андрей. В голове мелькнула мысль о чём-то холодном и освежающем, что могло бы принести долгожданную прохладу. Вдруг захотелось воспарить над городом, словно птица, и увидеть всё с высоты, как, возможно, видит сейчас его мать. Наконец, Андрей пришёл в себя и медленно поднялся на ноги. Размял затекшую конечность и кивнул могильщикам, которые походили на французских клошаров у подножия Эйфелевой башни.
Комья чёрной, рыхлой земли с глухим стуком падали на крышку гроба. Андрей зацепился взглядом за рабочих и подумал: «Лихоимцы! Такие лица бывают только у тех, кто со смертью на короткой ноге», а улыбчивые мужчины работали лопатами с каким-то даже радостным рвением, предвкушая предстоящую поминальную трапезу.
Кроме Андрея, на похоронах никого не было. Закончив работу, клошары тут же принялись клянчить на водку, «помянуть усопшую».
Андрей не пил и не понимал этих поминальных ритуалов. Грустно покачал головой, показывая, что денег не даст, и побрёл к кладбищенским воротам, отделявшим царство мёртвых от мира живых. Проклятий вслед он уже не слышал.
Скоростной лифт за секунды вознес Андрея на десятый этаж. В квартире царила гнетущая тишина и запах мамы. В холодильнике лежал лишь скудный запас продуктов, которого хватило бы на пару дней. Дальше — пустота, как и в жизни…
Он никогда не умел готовить. Стоять у плиты – исключительно женская прерогатива, а его задача — наслаждаться результатами и хвалить. В голове – полная каша. Как жить дальше? Оказалось, что он вообще ничего не может! Даже думать самостоятельно. Пятьдесят лет его мозг работал на автопилоте, но теперь функционировал с перебоями, как старый осциллограф в психиатрической клинике, и только мигал яркими вспышками… Бессвязные обрывки мыслей, хаотичные сигналы… Свинцовые слова барабанили в висках, отравляя каждый вздох. «Лучше бы…» – змеёй шипело сознание, выплёвывая яд тоски. Перед глазами вставала могила, чёрная дыра…
«Лучше бы…» – слёзы душили. «Почему не вместе?» – вопрос острыми когтями раздирал душу, не находя ответа в безжалостной реальности. «Разве можно разделить то, что сплелось в единое целое ещё в утробе? Две половинки одного целого», – так говорила бабушка, сидя на печи и наблюдая за ними с матерью. Теперь одна из половинок покоится в земле, а вторая… вторая постепенно угасает изнутри.
Жить? Это слово звучало как издевка. Как можно дышать воздухом, в котором больше нет её аромата? Как можно смотреть на солнце, которое больше не отражается в её глазах? Как слушать музыку, которая больше не вызывает у неё раздражения? «Жизнь – это театр, – любил говорить он, – и мы в нём актёры». Но прима его театра ушла за кулисы навсегда, оставив Андрея одного на пустой сцене, без реплик и без надежды на аплодисменты.
Время тянулось, словно патока, густая и липкая, не давая ни вздохнуть, ни забыться. День сменялся ночью, а ночь – днём, но в каждом из них зияла чёрная пропасть её отсутствия.
День… Месяц… год… Какая разница? Без неё все дни слились в один бесконечный кошмар, в котором он обречён вечно скитаться по лабиринтам памяти, цепляясь за обрывки воспоминаний, как утопающий за соломинку.
Иногда накатывало желание всё бросить, уйти туда, где больше нет боли, нет разлуки, нет этой невыносимой пустоты. Но что-то удерживало, какая-то тонкая нить, связывающая Андрея с этим миром, нить, сотканная из обещаний, надежд и любви. Любви, которая, несмотря ни на что, продолжала жить в его сердце, как уголёк, тлеющий под пеплом отчаяния.
На следующий день он отправился на службу. Все последние двадцать пять лет Андрей искренне верил, что любит своё дело, а коллеги искренне его уважают. После окончания юридического факультета мать устроила его на работу в управление УФСИН В то время, будучи молодым и неопытным, он сразу ощутил свою значимость. Но сегодня всё пошло наперекосяк: завтрак не готов, носки были из разных пар. Андрей опоздал на работу на пятнадцать минут — впервые в своей жизни.
Всё валилось из рук, и слова коллег долетали до него, словно сквозь вату, пропитанную камфорным маслом. Такое ощущение было у него в детстве, когда мать лечила Андрею простуженные уши, и он всё равно выбегал на улицу без шапки.
Едва переступив порог дома, он осознал: в управление больше не вернётся. У него был необходимый стаж и положена пенсия, но её оформление требовало усилий, а у него сил уже не было.
Холодильник предательски был пуст. В морозилке – пачка пельменей. Но как их готовить? Он вывалил замороженные пельмени на сковороду. Получился подгоревший мясной ком.
Вечер утонул в мерцающем свете экрана. Симпатичная телеведущая, с лицом, трогательно напоминающим мать, вещала о кознях европейцев. Её интонации были мягкими, почти материнскими, но слова несли привкус горькой пилюли. Волосы, собранные в хвост, двигались в такт каждому грозному утверждению, придавая ситуации оттенок зловещего фарса.
Заснул с муками совести. Она терзала его сон, словно стая голодных волков, грызущих остатки былого благополучия. Подсознание взяло на себя роль строгого наставника, постоянно напоминая: виноват только ты, а не какие-то вымышленные враги. Андрей пытался возвести стену из оправданий, но каждый аргумент с его стороны рассыпался под напором голоса прокурора в синей форме. Лица обвинителя сначала не было видно, но потом он узнал Олю — свою первую любовь. Ох, как он пытался возражать, ссылаясь на законы, но слова звучали нерешительно и не веско. Андрей выступал в роли собственного адвоката на этом внутреннем процессе, но процесс явно был проигран.
Наступило утро. Утро без завтрака. Он приготовил себе чай – это единственное, что он умел делать хорошо. Отсутствие семьи, детей и близких, а главное, друзей, только усиливало чувство одиночества и возвращало мыслями к тихим аллеям кладбища. Кухня была маленькой – всего пять шагов по диагонали. Ванная – и того меньше, лишь два шага от двери до умывальника. Спальня – восемь шагов, вот и вся его вселенная.
«И это все?» – промелькнуло в голове.
Тонкий луч солнца, словно золотая игла, пронзил плотные шторы и заиграл причудливым танцем на стенах. В памяти Андрея всплыл далекий эпизод из детства: он, маленький, притихший за столом в спальне, с затаенным волнением считает минуты до возвращения мамы с ночной смены.
Мама… Полковник с безупречной выправкой, строгая и величественная, она внушала трепет окружающим. Этот страх проникал и в его детскую любовь, заставляя Андрея чувствовать себя покорным под её строгим взглядом.
Андрей и тогда, в детстве, наблюдал за лучом света, пробивающимся сквозь пыльные портьеры, но тогда он ещё мог позволить себе мечтать. Детские мечты, покрытые пылью прожитых лет... Сердце сжалось, возникло желание вдохнуть полной грудью, впустить в жизнь свои давние детские грёзы.
Он мечтал... что его отец, герой космоса, однажды вернётся с дальней орбиты — об этом мама всегда рассказывала с особой гордостью. Мечтал вырасти и стать лихим таксистом, чтобы целыми днями наматывать круги по городу, рассекая городские просторы, а возможно, космонавтом, как отец. И конечно же, видел себя мужем Оли — той самой девочки с косичками, с которой три года делил одну парту, с тех самых пор, как в первом классе попросил учительницу посадить его рядом с рыженькой девочкой.
Но реальность, словно безжалостный художник, стерла все яркие краски. Отец так и не вернулся, а вскоре стало ясно: он попросту не существовал, оставив после себя лишь призрачный след в маминых рассказах — вымысел, который отдавался во рту горькой обидой. Мечта о такси угасла, погребённая под давлением экономических обстоятельств и маминым презрением к "непрестижной" профессии. Руль крутили другие, а он прозябал в управлении УФСИН, перекладывая бумаги с места на место и с каждым днём всё острее ощущая себя винтиком в огромной, бездушной системе.
Оля… Оля вышла замуж за другого. За успешного бизнесмена, владевшего сетью модных ресторанов. Андрей видел их вместе, счастливых и беззаботных, и почувствовал острую боль, смешанную с завистью и горечью. Где-то глубоко внутри теплилась надежда, что его любовь несчастлива, что это не её выбор, но взгляд Оли, сияющий счастьем, разбивал эти иллюзии вдребезги.
Андрей встал и подошел к окну, его взгляд упал на детскую площадку во дворе. Там, среди песочниц и качелей, играли дети, такие же, каким он был когда-то. Их звонкий смех эхом отдавался в его ушах, заставляя сердце болезненно сжиматься. Вспомнились собственные игры, беззаботное детство, когда мир казался огромным и полным возможностей.
Мутное стекло отразило его лицо – постаревшее, осунувшееся, с глубокими морщинами, прорезавшими лоб и щёки. В глазах читалась усталость, печаль и какая-то безнадёжность. Это был портрет человека, сломленного жизнью, потерявшего веру в себя и в будущее.
Андрей отвернулся от окна. Резким движением сорвал со стены старый календарь, скомкал его. Швырнул в мусорное ведро, будто хотел избавиться от груза прошлого. В голове промелькнула мысль: пора что-то менять… Резко развернулся, распахнул окно спальни и посмотрел в августовское синее небо. Солнце, словно смутившись под этим взглядом, укрылось тонким облачком. Во дворе играли дети. Их смех, крики доносились до него, наполняя тишину. Вдруг он вспомнил, как сам раскачивался на этих качелях, представляя себя водителем такси или космонавтом, покорителем вселенной. Слава, почести, восхищение девочек… И любовь…
Солнце сдернуло облако, и детская площадка вспыхнула яркими красками. Звонкий смех ударил в уши. Казалось, лето никогда не кончится. Терять было нечего. Андрей ещё раз взглянул на солнце и шагнул в неизвестность с десятого этажа. Пролетая мимо соседнего окна, успел увидеть женщину, кормящую ребёнка грудью. В животе неприятно заурчало. Он закрыл глаза и устремился в космос.
Человек, именующий себя «венцом творения» или «вершиной эволюции», неизменно сталкивается с фундаментальным вопросом собственного предназначения, который затрагивает не только физическую, но прежде всего психологическую сферу. Стремление к первенству, превосходству и значимости укоренилось в человеческой натуре с древнейших времен. В современном мире потребность в ощущении собственной важности и уникальности остается одним из ключевых факторов, которые определяют поведение и мотивацию.
Это стремление может проявляться в созидании нового, в обретении власти или влияния на окружающих. Но далеко не каждому суждено раскрыть свой потенциал во всем блеске, и нередко за мечту приходится расплачиваться самой дорогой ценой.
Автор: Марта Квест
Источник: https://litclubbs.ru/articles/68236-krylatye-kacheli.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: