— Ну что, как твой… как его… Максим Петрович?
Артём встретил меня в прихожей, прислонившись к косяку. Не помог снять пальто. Не поцеловал. Только этот взгляд — тяжёлый, изучающий. И вопрос, от которого в животе всё сжалось в комок.
— При чём тут Максим Петрович? — я с трудом выдавила из себя, отворачиваясь, чтобы расстегнуть сапоги. Пальцы не слушались, будто чужие. — Он же мой начальник. И зовут его Михаил Сергеевич.
— Ага, Михаил Сергеевич, — он фыркнул, проходя на кухню.
Я осталась стоять в прихожей, снимая один сапог минут пять. В ушах звенело от усталости. От этого. От всего. В голове прокручивала день: совещание, отчёт, аврал из-за срочного заказа. Ни одного лишнего взгляда. Ни одного намёка. Только кофе, чёрный, как моё настроение сейчас.
На кухне он уже наливал себе чай. Мне — нет.
— Так о чём это вы с Михаилом Сергеевичем сегодня шептались в коридоре? — спросил он небрежно, помешивая сахар. Ложка звякала о фарфор, и каждый звук будто вбивал гвоздь в мои виски.
— Мы не шептались. Мы обсуждали срочный заказ. При всех.
— При всех? — он поднял брови. — А Людмила из бухгалтерии сказала, что вы отошли в сторонку и о чём-то горячо…
— Люда?! — я не выдержала и рассмеялась. Коротко, нервно. — Да она сплетничает про всех подряд! Ты же сам говорил, что она…
— Ага, — перебил он. — Значит, это она сплетничает. А ты белая и пушистая. И начальник твой просто делом занят. Очень занят.
Он подошёл ко мне вплотную. Нежно, почти ласково провёл пальцем по воротнику моего свитера.
— А это что? — его голос стал тихим, скользким. — Рыжий волос. Ты же блондинка. У Михаила Сергеевича, часом, не рыжая шевелюра?
Внутри всё оборвалось. Я посмотрела на его палец. Там и правда был волос. Короткий, рыжий.
— Кот! — выпалила я, сама испугавшись резкости своего голоса. — Уборщица сегодня гладила кота в подсобке, я проходила мимо! Наверное, на меня перелетел!
Он смотрел на меня долго. Потом медленно убрал руку, разжал пальцы, и волос упал на пол.
— Ладно, — сказал он. — Верю. Пока.
Это началось полгода назад. Сначала это были шутки. «Ой, накрасилась сегодня, на кого бы произвести впечатление?» Потом — вопросы. «Кто этот коля?» (Это была подруга Оля, он знал её прекрасно). Потом — молчаливые вечера, когда он мог час сидеть и смотреть на меня, а потом спросить: «О чём думаешь? О нём?»
Я пыталась говорить. Объяснять, что это паранойя. Что у меня нет никого. Что я устаю на работе. Он кивал, делал вид, что понял. А через день всё начиналось снова.
В ту ночь я не спала. Ворочалась, слушала, как он сопит рядом. Его подозрения были как туман — не ухватиться, но всё заволакивают. Я вспоминала его телефон. Он никому не давал его в руки, экран всегда кверху. Как будто ждал, что я начну проверять. А я не проверяла. Боялась. Боялась найти то, что искала.
На следующее утро я позвонила маме. Голос срывался.
— Мам, я не знаю, что делать. Он снова…
— Опять про начальника? — вздохнула она. — Дочка, может, он просто ревнует. Значит, любит. Потерпи.
Я молчала. Это не было любовью. Это было похоже на болезнь.
Вечером я задержалась на работе на полчаса. Нужно было доделать отчёт. Предупредила его смской. Он не ответил.
Когда я открыла дверь, в квартире пахло жареной картошкой. Он стоял у плиты, спиной ко мне.
— Привет, — сказала я осторожно.
— Привет, — он не обернулся. — Как отчёт? Справилась?
— Да… Справилась.
— Один? Или с помощью?
Я закрыла глаза. Внутри всё ныло.
— Один, Артём. Я была одна в отделе.
— Странно, — он наконец повернулся. Лицо было спокойным. Слишком спокойным. — Я звонил на вашу рабочую в семь. Никто не ответил.
Лоб покрылся холодным потом.
— Я… я была в архиве! Искала старые бумаги! Там нет телефона!
— Ага, — он улыбнулся. Тонкой, холодной улыбкой. — В архиве. Конечно. Очень удобно.
Он выложил картошку на тарелку. Одну.
— Я уже поел. Это тебе. Хотя… наверное, ты уже поужинала с тем, кто помогал с отчётом?
Тарелка с картошкой стояла между нами, как граница. Я смотрела на неё и понимала, что не смогу проглотить ни кусочка. Комок в горле был размером с кулак.
— Я пойду спать, — прошептала я.
— Да, иди, — он повернулся к раковине. — Тебе надо выспаться. Завтра опять трудный день. Надо будет кому-то глазки строить.
Я легла в постель и плакала тихо, в подушку. Он не пришёл. Я слышала, как он ходит по гостиной. Включил телевизор. Выключил. Снова ходит.
Утром я собралась на работу раньше обычного. Он молча пил кофе на кухне. Когда я уже выходила, он сказал, не глядя:
— Кстати, я вчера вечером был у вас в офисе.
Я замерла у двери, держась за ручку.
— Что?
— Был у вас в офисе. Хотел встретить, сюрприз сделать. Но тебя не было на месте. И твоего начальника тоже. Странное совпадение, да?
Я обернулась. Он смотрел на меня с каким-то странным выражением. Не злости. Не ревности. Почти… торжества.
— Я была в архиве! — повторила я, и голос мой дрогнул. — Я тебе сказала!
— Может, и была, — он пожал плечами. — А может, и нет. Кто знает.
В тот день я не могла работать. Руки дрожали. Я пялилась в экран, не видя букв. Его слова крутились в голове. «Был в офисе». Он проверял меня. Следил.
Вечером я не пошла домой. Я поехала в парк. Села на холодную лавочку и сидела, пока не стемнело. Телефон разрывался. Он звонил. Я не отвечала.
Потом пришла смс. «Где ты? Ужин стынет. Или ты уже поела?»
Я выключила телефон. Последние силы уходили на то, чтобы не заплакать тут же, на глазах у прохожих.
На следующий день я сделала то, на что не решалась полгода. Я подошла к администратору нашего этажа.
— Марья Ивановна, ради бога… Вчера вечером, после семи, кто-нибудь был в нашем отделе? Муж говорит, заходил, а меня не было.
Она посмотрела на меня с удивлением.
— После семи? Да у нас в шесть все уже летят домой, как на крыльях. И двери на ключ запираются. Никого не было.
Я поблагодарила её и вышла в коридор. Руки тряслись, но внутри впервые за полгода было ясно. Он лгал. Он не был в офисе. Он проверял меня на прочность.
Вечером я ждала его дома. Сидела на кухне с пустой кружкой. Он вошел, улыбаясь.
— Ну что, как день? Продуктивно поработали?
— Артём, — сказала я тихо. — Зачем ты соврал про офис?
Его улыбка сползла с лица.
— О чём ты?
— Двери в офисе запираются в шесть. Охранник подтвердил. Тебя там не было. Ты солгал.
Он замер. Смотрел на меня, и я впервые увидела в его глазах не подозрение, а страх. Чистый, животный страх.
— Я… перепутал этаж, — пробормотал он.
— Нет, — я покачала головой. — Ты не перепутал. Ты проверял меня. Ты всё время проверяешь. Зачем?
Он молчал. Потом сел на стул, сгорбившись. И вдруг он изменился. Из следователя превратился в затравленного зверька.
— Я… я боюсь потерять тебя, — прошептал он.
— Пугая меня? Лгя мне? — голос мой снова задрожал.
— Ты стала такая… красивая. Уверенная. На работе тебя ценят. А я… я сижу в этом своём офисе, считаю чужие деньги. Я чувствую, что ты уходишь. И я не знаю, как остановить это. Как удержать.
Я смотрела на него и не верила своим ушам. Всё это… вся эта пытка… из-за его неуверенности?
— И ты решил, что лучший способ удержать — это запереть меня в клетке из подозрений? — спросила я, и внутри всё перевернулось.
— Я не знал, как ещё! — он почти крикнул. — Ты стала далёкой! Всё время уставшая! Со мной не разговариваешь!
— Потому что я боюсь лишнее слово сказать! — наконец вырвалось у меня. — Потому что ты в каждом слове ищешь подвох! Я устала оправдываться, Артём! Я устала доказывать, что я не обманщица!
Мы сидели друг напротив друга. Между нами была пропасть. И она была заполнена его страхами и моими слезами.
На следующий день я ушла к маме. Сказала, что мне нужно подумать. Он звонил каждый день. Сначала оправдывался, потом умолял вернуться, потом снова обвинял.
Через две недели я согласилась пойти к психологу. Вместе. Специалист оказалась немолодой женщиной с умными, добрыми глазами. Мы просидели час. Артём говорил о своих страхах. Я — о своей усталости.
Когда мы вышли, он взял меня за руку.
— Я всё понял, — сказал он. — Я буду меняться. Дай мне шанс.
Я смотрела на его лицо. Видела надежду. И свой собственный страх. Я дала шанс.
Прошло три месяца. Он действительно старался. Перестал устраивать допросы. Не проверял телефон. Даже купил мне цветов без повода.
Но однажды вечером я задержалась в магазине. Очередь была огромная. Телефон разрядился. Я пришла домой на час позже.
Он сидел на кухне. Перед ним на столе лежал мой дневник. Старый, из школы. Я его не открывала лет десять.
— Что это? — спросила я тихо.
— Нашёл на антресоли, — он улыбнулся. Но улыбка была напряжённой. — Интересное чтиво. Особенно про твоего одноклассника Серёжу. Ты, оказывается, всегда любила брюнетов с чёлкой.
Я смотрела на него. На его руки, которые чуть дрожали. На его глаза, в которых снова поселился тот самый, знакомый демон.
В ту ночь я поняла всё. Его нельзя было вылечить. Его можно было только терпеть. Или уйти.
Через неделю я подала на развод.
Сейчас я живу одна. Иногда бывает страшно. Иногда одиноко. Но зато, приходя домой, я точно знаю, что меня никто не будет допрашивать. И это того стоило.