Мне было одиннадцать лет, когда порог нашего дома впервые переступил немец.
Почему мне это запомнилось? Ведь в дому (на самом деле, конечно, в квартире) моих родителей кого только ни бывало в годы моего детства. Сообщество палеонтологов - особый мир, где все знают всех. Коллеги отца, коллеги мамы - французы, американцы, поляки, бельгийцы, даже один настоящий бур (впрочем, это особая история) - всех одинаково потчевали фирменными пельменями, со всеми засиживались заполночь, обсуждая классификации и пласты залегания.
А вот немцев, немцев не приглашали. С ними, конечно, переписывались, но общались только на симпозиумах или в институтских стенах.
Это было маминым решением. Отец не вмешивался, чему имелась причина. Да, оба они были - с обожженой войной юностью. Но каким-то немыслимым чудом из четверых Чудиновых никто не погиб - даже в танке, даже на бомбардировщике. А вот мама подростком потеряла старшую сестру, студентку, только закончившую первый курс медицинского института - ее мобилизовали в санитарный поезд. Одновременно пришла и похоронка на любимого молодого дядю. От потрясения слегла мать - долгие недели находилась между жизнью и смертью. Всё это - боль двух потерь, состояние матери - легло на полудетские плечи. (Отца и старшего брата дома, понятное дело, в этот момент не было).
Сегодня бытовые неурядицы всерьез обсуждаются с психологами. А там в самом деле была сильнейшая травма. Отец это понимал.
Но вот однажды ранней осенью, в этот раз не к отцу, а к маме, приехали в институт двое молодых коллег. Австралиец и немец. (Их имена я, конечно, знаю, но здесь оно, пожалуй, ни к чему).
Дома много говорилось об австралийце, он был многообещающим учеником совершенно потрясающей дамы - корифея палеонтологии, миллиардерши, лётчицы в пожилом возрасте. Разумеется, затевались и пельмени.
Несколько дней мама казалась какой-то отстраненной, задумчивой, непонятной.
"Как-то не по-людски получается, - наконец, сказала она отцу. - Джона приглашаю, а имярек нет. А он же ни в чем не виноват, он вообще после войны родился. Давай, пригласим обоих".
Так вот, спустя без малого тридцать лет, война закончилась и для нашей семьи.
К чему я об этом сейчас вспомнила?
Вчера Польша, в лице своего президента Кароля Навроцкого, опять заявила, что желает от Германии "репараций" за ущерб, понесенный в период II Мировой войны. 850 миллиардов $. Они подсчитали.
"Чтобы иметь возможность выстраивать отношения с нашим западным
соседом на фундаменте правды и добрососедства, мы должны окончательно
решить вопрос о репарациях, которые я как президент Республики Польша
безоговорочно требую для нашего общего блага", - высказался пан Навроцкий. Но при этом "Репарации не станут альтернативой исторической амнезии, но Польше как прифронтовому государству нужны справедливость, правда и прозрачные отношения с Германией, ей также нужны репарации немецкого государства".
То есть не забудем не простим, но деньги дай. Благо, правда, представляется не вполне "общим", скорее несколько односторонним.
Вдумаемся. Даже самые пожилые из нас сегодня, когда на дворе уже прошла первая четверть XXI столетия, родились скорее всего после той войны. А участников военных действий - их, вероятно, можно перечесть по пальцам во всех странах, ибо человеческой жизни положен определенный предел. (В последнее десятилетие, если кто обратил внимание, десятками уходили последние же ветераны - от "ночной ведьмы" Ирины Ракобольской до герцога Филиппа Эдинбургского). И вот рожденные после войны (Кароль Навроцкий испачкал первую свою пелёнку в 1983 (!) году), с какой-то радости хотят денег от других рожденных после войны.
Да, коллективная историческая вина иногда существует. (Хотя много реже, чем это зачастую пытаются представить спекулянты). Но она - конечна. И кончается она не в тот момент, когда "все уже умерли", а раньше. Когда поколение, участвовавшее в войне, уходит с социальной арены.
В каком случае возможно говорить о неизбытости исторической вины после ухода делавших зло? Есть ли вообще такие случаи? Да, есть. Вина не избыта, если не признана.
Тогда она как бы не вполне закончена. Переброшена новым поколениям. Но это не случай Германии.
И вот тут делается всё особенно занятно. Мы согласимся с тем, что выражение "испанский стыд" применительно к истории Польши играет особо яркими красками. Но жаль, что не существует выражения "стыд чехословацкий".
На фотографиях к этому тексту - совместные подвиги поляков и нацистов в Чехословакии. Я не знаю, почему мало, кто об этом помнит. Тешинская область, кусок весьма лакомой территории, давно была предметом спора чехов и поляков. Но аннексировать землю в компании Гитлера - оно не чересчур? А поляки разгулялись в ней вовсю - сшибали государственную символику, карали за чешский язык на улицах... Адольф Алоизьевич - мужчина правильный. Дал кусок Чехословакии, авось дальше даст и побольше - Смоленск, например. Ну какое удивление, что после он вдруг решил - поляки больше не пригодятся.
Г-да Фицо и Павел, сделайте милость, посчитайте ущерб, нанесенный Чехословакии нацистской Польшей! И - пусть вам платят! Пусть покажут пример порядочности в отношении "репараций" по той давней войне! Сначала Польша - чехам, потом уже поглядим, как насчет Германии полякам...
Что такое историческая память? Знание событий, бережение монументов, почтение к героям, память семьи, литература, кинематограф.
Желание же нестрадавших содрать побольше денег с незлодействовавших - это не память, это банальное грязное шкурничество. Обгрызание могильных камней.
Так меня, во всяком случае, научили своим примером мои родители. Вероятно, родители г-на Навроцкого учили его несколько иначе.
изображения из открытого доступа