Душа, она как матрица, из которой так хочется собрать понятную картинку. Разложить всё по линеечке, а потом по полочкам, года, чувства, люди, предметы, события, раскрасить красками. Там где любовь, обязательно красного добавить, а там где летать хочется – голубого, улыбкам- желтого.. И станет так красиво, так упорядоченно, что можно будет расправить крылья и взлететь, любуясь собранным узором.
Но пока не так. Вроде и краски есть, и чувства иногда различимы, и годы бегут — некоторые даже не замечаешь. Но всё никак не по полочкам. То любовь спрячется, то достаток затеряется, то радость куда-то убежит, а ты за ней. То вдруг котёл закипит, и ты не понимаешь, кто там масла подлил без твоего ведома. Начинаешь наводить порядок — и в этот момент налетает ветер: поднимает мысли вверх, кружит, мешает краски, меняет чувства, размывает сны.
Иногда так толкнёт, что внутри всё содрогается: то, что казалось собранным, рассыпается. Потом подхватит, вынесет вверх — и тут же бросит вниз. И боль такая, будто это тебя самого швырнули.
Походишь, побродишь, поговоришь с собой — и снова собираешь этот вечный пазл. Лоб в морщинах, душа в заплатах. Сидишь, как старый мастер над чертежом жизни, складываешь себя по кусочкам. Как будто кто-то однажды разобрал тебя и так и не собрал обратно. А потом плюёшь: «Да ну его, не буду думать». И всё рушится, как мозаика, осыпаясь в забытый психический чулан, где пыль времени склеивает боль ржавыми скобами.
Ты стараешься не думать — там больно. Оно болит. Оно теряет гибкость, но набирает тяжесть. Как вес памяти, который становится всё тяжелее. Ты понимаешь это где-то глубоко и хочешь вспорхнуть, как птица, как в старых мечтах, — но сил нет. Всё давит, тянет вниз, и ты сам становишься тяжёлым. Чтобы идти дальше, приходится отщеплять от себя этот сплав боли и времени. Чуть-чуть — одному ребёнку. Каплю — другому. Мужу или жене — «в подарок». И другим — уже без сожаления.
Оглядываешься назад и видишь свои ошибки. Начинаешь исправлять, но уже не в себе, а в детях. Будто именно они должны будут донести дальше то, что ты уронил, заштопать дыры, которые сам не смог закрыть. Кажется, что их шаги выправят твои следы, что через них можно переписать собственную историю. Но вместо облегчения приходит ещё большая боль — боль непринятия, отвержения. И вот ты снова сидишь у разбитого корыта. На дне — осколки твоих мозаик, рассыпавшиеся пазлы памяти.
И вдруг в тишине возникает тонкая надежда: рыбка ещё приплывёт. Она не принесёт волшебного дара, но даст шанс собрать узор заново. Пусть другой, не прежний, но красивый. Узор, над которым можно будет вспорхнуть, как птица, и полететь вдаль, глотая воздух волшебства, манящий в просторы ветра. Туда, где, окутанный мечтой, ты растворишься — словно луна в утреннем свете, исчезающая от взгляда человека, словно солнце, уходящее за горизонт небесной синевы и дарящее глубину ностальгического сна.
… …Помечтали, покрасовались, поплавали — и хватит, пора возвращаться.
— Ну да ладно… Не каждому суждено быть гением. У одних строки становятся вечностью, а у других — просто способом пережить день.
Женя сидела у окна и смотрела на море. Ветер поднимал волны, разбивал их о камни и тут же складывал в новый узор — словно те фрагменты жизни, которые она снова и снова пыталась собрать.
Она вспомнила лето у бабушки. То было самое настоящее лето — тёплое, красочное. Походы с мамой и тётками, костры — яркие, звенящие. А ещё качели в бабушкином саду. Она неслась на них вперёд, глотая воздух надежд и желаний, высовывая язык и смеясь до слёз. Тогда море было добрым, ведь оно ещё не знало, что однажды в ней поселится страх темноты, и качели странным образом переплетутся с этим страхом в её памяти.
А потом — падение. Подъезд. Тьма. Мужчина с ножом. Ей было двенадцать. С тех пор темнота стала отдельным пазлом, который невозможно вынуть из общей картины. Вокруг него рассыпались остальные кусочки — так же, как воспоминания.
— Мама! Маа! — в слезах прибежала она домой, задыхаясь от страха. — Там… дядька… у него нож… он меня потащил в подъезд, и тётя…
Мать ничего не поняла, пыталась успокоить — но не смогла. История девочки так и осталась не рассказанной. Да и мать сама пряталась от боли: слишком много горя, слишком много собственных рассыпанных пазлов.
Мамочка. Её любимая мамочка. Женя хоронила её, будучи беременной второй дочерью. С первой уже тогда начались проблемы. И как же ей хотелось, чтобы её девочки не повторили её судьбу, судьбу матери, судьбу рода.
Семья Жени была как шторм, оставляющий после себя только шрамы. Дед — убит в подъезде. Тот самый дед, которого бабушка ласково звала Шурупчиком. Тётки — одна утонула, другая задохнулась, третья умерла слишком рано. Мать ушла от цирроза. Отчим пил, и мать пила вместе с ним. Только бабушка пережила всех. Строгая, надломленная, но живая. Как маяк, что стоит, даже если свет давно погас. Женя помнила её руки, её объятия, её поцелуи. С бабушкой можно было говорить обо всём.
Замуж Женя вышла рано — хотелось сбежать из дома. Но вскоре муж изменил, потом ещё раз. Она собрала детей — двух девочек — и ушла. Помнила ободранные обои, вечную экономию, свою худобу. Подруга матери приносила хлеб и говорила: «Держись». Сестра упрекала: сама виновата, гордость мешает — надо терпеть. Брат ушёл на улицу, и его перестали спасать.
Сама. Вот так — сама. Как лодка без якоря. Но лодка держалась на плаву, вопреки непогодам.
Теперь старшая дочь грубила, колола, пила. И боль Жени была такой, что не отпускала. Она любила её больше жизни — но та не слышала. И страх разрастался: не только за дочь, но и за внука. Боялась, что и он впишется в этот родовой шторм. Что снова — волна. Что снова — повтор.
Младшая пока оставалась тёплой, близкой, почти безмятежной. Как остров. Иногда вечером они открывали окно, и ветер врывался в комнату, поднимал волосы Жени. И ей снова было двенадцать. Снова качели. Снова жизнь.
Она говорила, что не боится смерти. Но темноты — по-прежнему.
И всё же в ней жил внутренний свет — остаток бабушкиной силы, маминых губ, детских костров, денег «просто так», рассказов о деде Шурупчике.
И когда Женя снова смотрела на море, она знала: да, лодка её побита штормами. Но она держится.
И, может быть, она всё-таки — птица.
Не та, что тонет. А та, что взлетает.
Над волнами. Над родом. Над страхом.
Может быть, именно в этом и есть способ остановить повтор.
Автор картины Оksana AG
Автор текста Оksana AG