Мы были обычной парой. Ну, знаете, не из тех, что в инстаграме фотки с идеальными закатами постят, но и не совсем трындец. Жили, любили, иногда ссорились, но в целом всё было нормально. Познакомились ещё в универе, я тогда был на четвёртом курсе, она на втором. Она всегда была такая... живая, заводная, что ли. Смеялась громко, даже если шутка была так себе, и всегда тащила меня на какие-то приключения. То на озеро ночью купаться, то в соседний город на выходные, потому что "там классный мост". Я поначалу ворчал, но потом втянулся. Она делала мою жизнь ярче. А я, наверное, был для неё тем, кто держит на земле, чтобы не улетела.
Потом поженились. Ничего такого грандиозного, свадьба скромная, зато душевно. Родители с обеих сторон помогли с квартирой, мы потихоньку обживались. Всё шло по плану: работа, планы на отпуск, разговоры про детей. И вот, через пару лет, она забеременела. Это был такой момент... Я до сих пор помню, как она мне сказала. Просто сидела на кухне, держала кружку с чаем и вдруг говорит: "Ну, что, папаша, готов стать отцом?" Я чуть не подавился бутербродом. Мы ржали, обнимались, строили планы. Всё было, как в какой-то дурацкой романтической комедии.
Беременность была тяжёлая. Её тошнило постоянно, она плохо спала, но всё равно была на позитиве. Говорила, что это всё временно, что скоро у нас будет малыш, и всё будет круто. Я старался быть рядом, возил её на все УЗИ, держал за руку, когда она боялась. На одном из обследований нам сказали, что будет девочка.
Роды начались раньше срока. Всё пошло не по плану. Я не буду вдаваться в медицинские детали, потому что я сам их до конца не понимаю. Просто в какой-то момент всё стало как в тумане. Врачи бегали, она кричала, а я стоял в коридоре и молился, хотя вообще-то не верю ни во что такое. В итоге нашу девочку спасти не смогли. Она прожила всего несколько часов. Я даже не успел её толком подержать на руках. А она... моя жена... она просто сломалась. Я видел, как из неё будто жизнь вытекла. Она не плакала, не кричала, просто смотрела в пустоту. И я, черт возьми, не знал, что делать.
Первые месяцы после этого были как в аду. Мы оба пытались как-то жить, но это было не жизнь, а существование. Она почти не разговаривала. Могла часами сидеть на диване, глядя в одну точку. Я пытался её растормошить, но всё, что я говорил, звучало как пустой звук. "Всё будет хорошо", "Мы справимся" — блин, я сам в это не верил, но что ещё говорить? Я сам был никаким. Ночью не спал, потому что стоило закрыть глаза, и я видел её, нашу девочку. А потом просыпался и понимал, что её нет. И так по кругу.
Я думал, что время залечит. Все же говорят, что время лечит, правда? Но оно не лечило. Оно просто тянулось, как жвачка, которую жуёшь, пока не начнёт тошнить. Мы с ней жили в одной квартире, но это было как будто мы на разных планетах. Она уходила в свою скорбь, я в свою. Я пытался работать, чтобы отвлечься, но возвращался домой, и там было... пусто. Она могла весь день не выходить из комнаты. Иногда я слышал, как она плачет за закрытой дверью, но когда я пытался зайти, она отмахивалась. Говорила: "Дай мне время". А я и давал. Но время шло, а ничего не менялось.
Мы перестали быть парой. Мы были просто двумя людьми, которые делят одну жилплощадь. Я готовил ужин, она ела молча. Иногда я пытался завести разговор, но она отвечала односложно, и я сдавался. Секс? Забудьте. Даже обниматься было как-то... неправильно. Как будто мы оба знали, что это не поможет. Мы были как два призрака, которые бродят по дому и стараются не пересекаться.
Где-то через год я заметил, что она начала чаще уходить из дома. Говорила, что идёт к подруге или в спортзал. Я не особо вникал, потому что, честно, был рад, что она хоть что-то делает. Думал, может, это её способ справляться. Но потом я начал замечать мелочи. Она стала чаще проверять телефон, закрывать его, когда я рядом. Иногда приходила домой поздно, с каким-то странным запахом, которого у неё раньше не было. Я не дурак, но я не хотел верить. Думал, может, я себя накручиваю. Ну, знаете, когда не хочешь видеть правду, потому что она слишком хреновая.
Однажды она забыла свой дневник на кухне. Она всегда вела дневники, ещё с универа. Я никогда их не читал, потому что это её личное. Но в тот день... не знаю, что на меня нашло. Я просто сидел, смотрел на эту тетрадку и понимал, что если не открою, то так и буду жить в этом подвешенном состоянии. Открыл. И, блин, лучше бы я этого не делал.
Она писала там всё. Про свою боль, про то, как ей кажется, что она умерла вместе с нашей дочкой. Про то, как она ненавидит себя за то, что не смогла её спасти. А потом... потом я наткнулся на записи про какого-то мужика. Она не называла его по имени, но писала, как он "заставляет её чувствовать себя живой". Как она встречается с ним, чтобы забыться. Как ей стыдно, но она не может остановиться. Я читал, и у меня внутри всё холодело. Не было гнева, не было желания орать или бить посуду. Просто... усталость. Такая, знаете, когда сил уже нет ни на что.
Я не стал её сразу спрашивать. Думал, может, я неправильно понял. Может, это просто её фантазии, способ справиться. Но через пару дней она пришла домой под утро. Я не спал, сидел на кухне. Она вошла, посмотрела на меня и всё поняла. Не знаю, как, но поняла. И вот тогда начался разговор, которого я боялся больше всего.
Она не стала отпираться. Сказала, что да, у неё кто-то есть. Что это не любовь, а просто способ не сойти с ума. Она плакала, говорила, что ненавидит себя, но не может иначе. Что каждый раз, когда она со мной, она видит нашу девочку, и это её добивает. А с ним... с ним она может притворяться, что всё нормально. Я слушал, и у меня в голове был только один вопрос: "Почему ты не сказала мне?" Но я не спросил. Потому что знал ответ. Она не сказала, потому что я тоже был в своей скорби. Я не был для неё тем, кто может вытащить. Я сам тонул.
Мы сидели на кухне до утра. Плакали, говорили. Не о нас, не о том, как всё исправить. А о ней, о нашей девочке. О том, как она могла бы бегать сейчас по дому, как бы мы учили её говорить, как бы спорили, в какой садик её отдать. Это был первый раз за всё время, когда мы говорили о ней, не отводя глаз. Но в этом было что-то... окончательное. Как будто мы оба понимали, что это конец. Не из-за её измены, не из-за того, что я узнал. А потому, что мы уже не могли быть вместе. Слишком много боли, слишком много пустоты.
Мы всё ещё жили в одной квартире, но это уже не дом. Это просто стены. Она говорит, что хочет уехать, начать всё сначала. Я не знаю, хочу ли я этого же. Иногда мне кажется, что я просто хочу исчезнуть. Не в смысле умереть, а просто... перестать быть. Я устал быть собой. Устал быть мужем, который не смог ничего сделать. Устал быть человеком, который не знает, как жить дальше.
Однажды вечером она пришла домой и сказала, что хочет уехать. Не просто в другой город, а вообще из страны. У неё есть родственники за границей, и она решила, что там сможет начать всё с нуля. Она не просила меня ехать с ней. Не говорила, что хочет, чтобы мы были вместе. Просто сказала, что ей нужно уйти от всего этого — от квартиры, от города, от воспоминаний. Я не знал, что ответить. Часть меня хотела кричать, чтобы она осталась, чтобы мы попробовали ещё раз. Другая часть понимала, что, может, это и правда единственный выход.
Я спросил, что будет с нами. Она пожала плечами и сказала: «Я не знаю. Может, нам нужно отпустить друг друга». И вот тут я сломался. Не стал орать, не стал её уговаривать. Просто кивнул и ушёл в другую комнату. Потому что понял, что она права. Мы слишком долго держались за то, чего уже нет. За семью, которой больше не существует. За любовь, которая утонула в нашей боли.
Прошёл ещё месяц. Она начала собирать вещи. Я помогал ей, хотя каждый раз, когда складывал её одежду в коробки, чувствовал, как внутри что-то рвётся. Мы почти не говорили. Только о практических вещах — как делить мебель, кому достанется кошка. Да, у нас ещё была кошка, которую мы завели до всего этого. Она решила, что заберёт её с собой. Я не спорил.
В день, когда она уезжала, я отвёз её в аэропорт. Мы стояли у терминала, и я вдруг понял, что это, наверное, последний раз, когда я её вижу. Она обняла меня, крепко, как раньше. Сказала: «Прости меня. И спасибо, что был со мной». Я только кивнул, потому что горло перехватило. Она ушла, а я смотрел ей вслед, пока она не скрылась за толпой. Потом сел в машину и просто сидел там, наверное, час. Не плакал, не злился. Просто сидел и пытался понять, как я теперь буду жить.
Сейчас прошло уже полгода. Я всё ещё в той же квартире, но она кажется чужой. Я начал потихоньку разбирать вещи, которые напоминают о ней, о нашей дочке. Не выбрасываю, просто убираю в коробки. Может, когда-нибудь я смогу их достать и не чувствовать, как всё внутри сжимается. Я не знаю, что с ней. Она написала пару раз, просто чтобы сказать, что добралась, что всё нормально. Я не спрашиваю про её жизнь. Не хочу знать. Может, это трусость, а может, я просто устал.
Я не знаю, как закончить эту историю. Наверное, потому что она ещё не закончилась. Я пытаюсь жить дальше, но это как учиться ходить заново. Иногда я думаю, что мы могли бы всё исправить, если бы были сильнее. Если бы держались друг за друга, а не разбегались в разные стороны. Но потом я вспоминаю её глаза, те фотографии, нашу боль — и понимаю, что, может, так и должно было быть. Мы не сплотились, как пишут в книжках про общие беды. Мы разбились. И, наверное, это тоже нормально. Просто чертовски больно.
