Мама Миранальды работала допоздна,
а папа заканчивал свою работу ещё позже. К тому времени, когда мама забирала Миранальду из садика, солнце уже клонилось к закату, окрашивая стены их огромного дома-кольца в нежные персиковые и сиреневые тона. Воздух становился прохладнее, пахнул вечерней свежестью и чуть слышным ароматом чьего-то ужина, доносившимся из открытых окон.
Миранальда была почти последней. Она тихо сидела на мягком диванчике в приёмной, обняв свои коленки, и наблюдала, как Анна Сергеевна поливает тёмно-зелёный фикус в углу. Она не скучала — в её голове плавали лёгкие, воздушные образы прошедшего дня: бабочки, смех детей, удивлённое лицо воспитательницы.
Дверь открылась, и впустила с собой лёгкий ветерок и маму. От мамы пахло уличным воздухом, духами с запахом фиалок и лёгкой усталостью.
— Прости, что так поздно, моя радость, — сказала мама, её голос звучал немного уставше, но таким же ласковым. Она взяла дочкину курточку и помогла ей одеться.
Они вышли на улицу, и Миранальда, крепко держа маму за руку, задумчиво смотрела под ноги на свои яркие, подсвеченные закатом босоножки.
— Мамочка, — начала она тихо, почти шёпотом, — а может, я сама буду ходить домой? Тебе же будет легче. Мы ведь живём прямо тут, в одном доме. Я уже большая, я справлюсь.
Мама остановилась и посмотрела на дочь. В её прекрасных, но теперь наполненных тревогой глазах заплясали вечерние тени.
— Нет, дочка, что ты! — твёрдо, но мягко ответила она, поправляя прядь волос на лице Миранальды. — Кто его знает, что может случиться? Тебя такую маленькую, такую светлую, отпускать одну нельзя. Вокруг, к сожалению, ходит много… нехороших людей.
Миранальда внимательно посмотрела на маму, и её взгляд стал глубоким, понимающим, словно она видела не просто улицу и прохожих, а саму суть вещей.
— Мамочка, я понимаю, о ком ты говоришь, — сказала она так спокойно, что мама на мгновение удивилась. — Они просто… очень несчастные. Внутри у них темно и холодно, там не живёт солнышко. И от этой темноты и холода им становится больно, и они по незнанию хотят, чтобы и другим было так же больно и холодно. Они думают, что по-другому нельзя. Им, мамочка, очень трудно помочь… они не понимают, что можно жить по-другому. Не делая никому плохо. — Голосок Миранальды дрогнул от лёгкой печали. — К сожалению, я не смогу им помочь. Они только сами могут себе помочь, если однажды решат впустить в себя немного света.
Мама слушала, и её глаза постепенно наполнялись не просто изумлением, а чем-то большим — смесью гордости, нежности и лёгкой трепетной растерянности. Она присела перед дочерью, чтобы быть с ней на одном уровне.
— Доченька… — прошептала она, — о чём это ты? Такие сложные мысли… Какая же ты ещё маленькая, чтобы думать о таком. И… не глупенькая, нет, — поспешно поправилась она, — ни капли не глупенькая. Ты у меня необыкновенная.
Миранальда обняла маму за шею, прижалась к её тёплой щеке.
— Я просто думала вслух, мамулечка. Пусть всё остаётся как есть. Ты будешь приходить за мной, когда сможешь. — Она отстранилась и посмотрела маме прямо в глаза, и в её взгляде горела такая искренняя, такая сильная любовь и забота, что у мамы ёкнуло сердце. — Самое главное, чтобы ты не грустила и не печалилась. Чтобы ты не волновалась за меня. Вот это правда важно.
Она снова взяла маму за руку, и они пошли домой, к своему уютному гнёздышку в огромном доме. И мама сжимала её маленькую ладошку крепко-крепко, словно самое большое сокровище, думая о том, что её дочь, возможно, не просто ребёнок, а маленький ангел-хранитель, посланный ей свыше. И её собственная усталость куда-то ушла, уступив место тёплому чувству умиротворения, которое всегда дарила ей Миранальда.
автор Сергей Кузьмин