Ключ застрял в замке, как всегда, когда очень торопишься. Я с силой дернула его, слыша, как изнутри доносится возня и голоса. Значит, он уже приехал. И она тут. Я глубоко вздохнула, пытаясь сбросить с себя усталость прошедшего дня, словно мокрое пальто. Еще восемь часов назад я бы обрадовалась, что не одна в квартире. Сейчас же это означало только одно — вечер не задался с самого начала.
Дверь наконец поддалась. В прихожей пахло жареной картошкой и луком. Из кухни доносился знакомый, скрипучий голос.
— Димочка, ты совсем не солил? Мужчине положено руку быть тяжелее, не бойся пересолить!
Я сняла туфли, стараясь делать это как можно тише, и прошла в комнату, чтобы переодеться. Надеялась проскользнуть незамеченной. Не получилось.
— Алина, это ты? — раздался голос свекрови, Тамары Ивановны. — Иди сюда, помоги мне накрыть на стол. Мужчины с работы пришли, устали, а тут все само не сделается.
Я закусила губу, задержавшись еще на секунду в прохладе спальни, и вышла.
На кухне мой муж, Дмитрий, уже сидел за столом и смотрел в телефон. Он лишь мельком поднял на меня глаза и кивнул. Его мать возилась у плиты, помешивая что-то в сковороде. Стол был уже накрыт, все стояло на своих местах.
— Я сейчас, Тамара Ивановна, только руки помыть.
— Руки помыть она собралась, — проворчала она себе под нос, но так, чтобы я точно услышала. — У меня тут все кипит, а она руки мыть. Иди, иди…
Я молча вымыла руки и подошла к столу.
— Чем помочь?
— Возьми, разложи салат по тарелкам. Вилкой, вилкой, а не ложкой, ты что, не видишь, он слоеный? — она тут же принялась поправлять меня.
Я взяла вилку и стала аккуратно перекладывать салат «Оливье». Руки немного дрожали. Я чувствовала ее пристальный взгляд на себе.
— Димочка, на, покушай, пока горячее, — она поставила перед сыном тарелку с дымящейся картошкой и котлетой. Мне она ничего не предложила.
Мы сели есть. Первые несколько минут прошли в тишине, если не считать чавканья Тамары Ивановны.
— Ну как ваш день? — спросила я у мужа, пытаясь разрядить обстановку.
— Нормально, — буркнул он, не отрываясь от телефона.
— А у меня кошмар, — вздохнула я. — Проект срывают, начальник орет…
— А чего ты хотела? — перебила свекровь, откладывая вилку. — Работа у тебя такая… непонятная. Сидишь там за компом целый день. Это не работа. Вот я на заводе thirty лет отработала, уставали, да, но хоть понятно было, что делаем. А ты что делаешь? Кнопки нажимаешь.
— Мама, — слабо попытался возразить Дмитрий, но она его уже не слышала.
— Да и квартиру я тебе не такую готовила, — она окинула взглядом кухню, и ее лицо скривилось от брезгливости. — Посмотри, в раковине посуда с утра стоит. Я пришла, а тут бардак. И это при том, что ты дома-то целый день сидишь!
Я перестала есть. Комок в горле рос с каждой секундой.
— Тамара Ивановна, я не сижу целый день дома. Я работаю. Удаленно. Это такая же работа. И посуду я помою после ужина, как всегда.
— Ага, работа! — фыркнула она. — Сидишь в своих интернетах, наверное, в магазинах одежды глаза продираешь. Образования у тебя нормального нет, мозгов еще меньше, чтобы что-то путное делать. А я для тебя стараюсь, приезжаю, убираюсь, готовлю, а ты неблагодарная!
Терпение лопнуло. Голос сорвался сам, вырвался откуда-то из самой глубины, сдавленный и дрожащий от обиды.
— Да что вы вообще обо мне знаете? Что вы можете знать о моей работе? Я не просила вас готовить и убираться! Вы приходите и делаете, что хотите, а потом упрекаете меня!
В кухне повисла гробовая тишина. Дмитрий наконец оторвался от телефона и уставился на меня с удивлением. А Тамара Ивановна медленно поднялась с места. Ее глаза сузились до щелочек. Она облокотилась о стол и наклонилась ко мне, ее лицо было в сантиметрах от моего.
Она не кричала. Она произнесла это тихо, с ледяной, шипящей яростью, от которой кровь стыла в жилах.
— Как ты смеешь голос повышать. На меня. Тварь неблагодарная. Я в тебя вкладываюсь, а ты…
В этот момент в квартире щелкнул замок, и в прихожую кто-то вошел. Это был Дмитрий, который, оказывается, вышел пять минут назад вынести мусор. Он замер на пороге кухни, глядя на нас.
— Что тут происходит? — спросил он, его взгляд перебегал с моих заплаканных глаз на разгневанное лицо матери.
Тамара Ивановна моментально сменила гнев на обиду. Она отступила назад, ее губы задрожали.
— Сынок, ты только послушай, как она со мной разговаривает! Я тут все для вас, а она… набросилась на меня! Голос повысила! Я отказываю себе во всем, а она…
Дмитрий посмотрел на меня. Не на мать, а на меня. В его глазах я искала поддержку, хоть каплю понимания. Хоть намек на то, что он знает, какая она на самом деле.
Но он лишь тяжело вздохнул и покачал головой.
— Алина, хватит. Мама права. Она же для нас старается. Извинись перед мамой.
Эти слова прозвучали как приговор. Как последняя капля, которая переполнила чашу всего, что я терпела все эти годы. Вся злость, вся обида, вся усталость ушли куда-то, оставив после себя лишь пустоту и ледяное, абсолютное спокойствие.
Я молча встала из-за стола. Не глядя ни на кого, вышла из кухни и прошла в спальню. Дверь за собой я не захлопнула. Я закрыла ее тихо, очень тихо.
Я обернулась и взглядом наткнулась на большую свадебную фотографию на комоде. Мы с Дмитрием смотрели оттуда счастливыми, улыбающимися глазами. Я смотрела на его лицо на фотографии и думала только одно: «Кто ты? И где тот человек, за которого я выходила замуж?»
В ту же секунду в голове что-то щелкнуло. Что-то сломалось и переключилось. Истерика прошла, уступив место трезвому, холодному, абсолютному решению.
Тишина в спальне была оглушительной после скандала на кухне. Я стояла, прислонившись лбом к прохладному стеклу окна, и смотрела, как зажигаются вечерние огни в окнах напротив. В ушах еще стоял едкий голос свекрови и спокойные, предательские слова мужа: «Извинись перед мамой».
Каждая клеточка тела ныла от унижения и усталости. Но странное дело — слез не было. Вместо них внутри зарождалась холодная, тяжелая решимость, похожая на кусок льда. Она вытесняла обиду, вымораживая все остальные эмоции.
Я медленно обернулась и окинула взглядом комнату. Наша комната. Наша кровать. Наша с Дмитрием жизнь, которая в один миг оказалась карточным домиком, построенным на песке его маминых одобрений и моих уступок.
Мой взгляд упал на старую коробку из-под обуви на верхней полке шкафа. Когда-то я купила в ней туфли к свадьбе, а потом приспособила хранить самые важные бумаги. «На всякий случай», — говорила я себе тогда, сама не понимая, зачем это делаю. Теперь этот «случай» наступил.
Я подвинула табуретку, достала коробку и поставила ее на кровать. Пыль легким слоем лежала на крышке. Я открыла ее.
Сверху лежали наши с Дмитрием свидетельства — о браке, о рождении, полисы. Я аккуратно отложила их в сторону. Под ними лежала толстая папка с надписью «Квартира». Сердце забилось чаще. Я открыла ее.
Первым делом мои пальцы наткнулись на копию договора купли-продажи. Наша квартира. Ипотека. Взнос. Воспоминания нахлынули волной.
Тогда, три года назад, все было иначе. Мы с Дмитрием были счастливы, полны планов. Его мать, Тамара Ивановна, узнав, что мы присмотрели квартиру, предложила помочь с первоначальным взносом. Мы обрадовались. Но радость длилась недолго.
— Я не подарю, я одолжу, — сказала она тогда, глядя на меня поверх очков. — Молодым нельзя просто так, разбалуются. Пусть это будет их первой серьезной ответственностью.
Дмитрий лишь пожал плечами: «Мама лучше знает, она права». Мне же было неловко и неприятно, но желание иметь свой угол пересилило. Я тогда наивно полагала, что мы быстро вернем деньги и закроем этот вопрос.
И вот она, та самая расписка, напечатанная на простом листе А4. Я взяла ее в руки. Буквы плясали перед глазами: «Я, Алина Сергеевна Крылова, и Дмитрий Викторович Орлов, получили от Тамары Ивановны Орловой денежные средства в размере…» Далее шла сумма. Неплохие деньги, но и не запредельные. Особенно если разделить их на двоих. Особенно если учесть, что дальше было куда интереснее.
Я стала рыться дальше. Папка была толстой неспроста. С самого первого дня я, по своей старой привычке, аккуратно собирала все квитанции об оплате ипотеки. Я платила их со своей зарплатной карты. Почти всегда.
Дмитрий тогда сказал: «У меня доход нестабильный, проектные гонорары, а у тебя стабильная белая зарплата. Пусть платежи идут с твоего счета, так проще учитывать. А я буду вкладываться в ремонт и быт». Звучало логично. Теперь же я смотрела на пачку бумаг, и меня охватывало леденящее душу спокойствие.
Вот квитанция за первый месяц. Вот за второй. Вот за прошлый год. Десятки, сотни распечаток, где в графе «Плательщик» четко значились мои фамилия, имя и отчество.
Я села на край кровати, держа в одной руке расписку на скромную сумму от свекрови, а в другой — солидную пачку доказательств, что все последующие годы именно я вытягивала на себе основную финансовую ношу. Именно я платила за эти стены, которые Тамара Ивановна сейчас так легко называла «своими».
За дверью послышались шаги. Они прошли мимо спальни в гостиную. Затем тихо щелкнула входная дверь. Свекровь ушла. Через минуту в квартире воцарилась тишина — тяжелая, звенящая, неспокойная.
Я сложила бумаги обратно в папку, оставив сверху только расписку и несколько самых свежих квитанций. Сделала глубокий вдох и вышла из комнаты.
Дмитрий сидел в гостиной на диване, уткнувшись в телевизор. На экране мелькали кадры футбольного матча. Он не смотрел на меня.
Я подошла и встала между ним и телевизором.
— Нам нужно поговорить.
— Опять? — он вздохнул, не отводя взгляда от экрана. — Алина, давай не сейчас. Я устал. Мама уже ушла, чего ты еще хочешь?
— Твоя мама сегодня назвала эту квартиру «вашей». Нашей с тобой, наверное, она имела в виду. Но прозвучало это так, будто я здесь чужая. Давай действительно посчитаем, сколько здесь «вашего», а сколько — моего.
Он наконец посмотрел на меня. В его глазах читалось раздражение и усталость.
— Хватит уже, ну! Очередная истерика на ровном месте? Хватит обижаться на маму, она же хотела как лучше.
Я не стала спорить. Я молча протянула ему две бумаги. Сначала — расписку. Он взглянул на нее и фыркнул.
— Ну и что? Мы ей и так вернем, я же говорил.
— Говорил, — кивнула я. — Но не вернул. А я, выходит, все это время платила не только за квартиру, но и за твой долг перед твоей мамой.
Потом я протянула ему пачку квитанций. Он нехотя взял их и начал просматривать. Сначала бегло, потом медленнее, вчитываясь. Его лицо постепенно менялось. Раздражение таяло, сменяясь недоумением, а затем — настороженностью. Он поднял на меня глаза, и в них впервые за весь вечер промелькнуло нечто похожее на понимание. Или на страх.
— И что это значит? — спросил он тихо, перекладывая квитанции в руке.
— Это значит, ровно то, что ты подумал, — так же тихо ответила я. — Давай считать.
Тишина, повисшая после моих слов, была густой и тягучей, как патока. Дмитрий перебирал в руках квитанции, его пальцы слегка дрожали. Он смотрел то на бумаги, то на меня, и в его глазах читалась настоящая буря: непонимание, злость и, что самое главное, растерянность. Его привычный мир, где мама всегда права, а я должна молча соглашаться, давал трещину.
— Что это вообще за комедия? — наконец сорвался он, швырнув пачку квитанций на журнальный столик. — Ты что, специально все это копила? Готовила заговор против моей семьи?
— Я копила чеки, потому что я взрослый ответственный человек, Дима, — ответила я спокойно, подбирая рассыпавшиеся листы. — Это называется ведение семейного бюджета. А не заговор. Заговор — это когда тебе тридцать лет, а ты до сих пор бегаешь к маме жаловаться на жену.
Он вскочил с дивана и принялся мерить комнату шагами.
— Прекрати нести этот бред! Мама нам помогла! Она вложила в нас свои кровные, последние деньги! А ты вместо благодарности… ты вот это вот все устраиваешь! Считаешь копейки!
— Именно что копейки, — парировала я. — Ее «кровные» — это капля в море по сравнению с тем, что платила я все эти годы. И это не копейки, а наши с тобой общие деньги, которые я отдавала за нашу общую квартиру. Или ты уже забыл, что мы муж и жена? Или это тоже работает только тогда, когда тебе это выгодно?
Он остановился и сжал кулаки.
— Ты хочешь сказать, что я ничего не вкладывал? Да я на ремонт потратился! На мебель! На ту же машину!
— На машину, которая записана на тебя, — мягко напомнила я. — И которую ты один и используешь. А я вот, например, езжу на работу на метро. И плачу за квартиру. Видишь нестыковку?
Наш диалог прервал резкий звонок в дверь. Мы замерли, переглянувшись. Дмитрий помрачнел еще сильнее.
— Это, наверное, она. Вернулась, что-то забыла.
Так оно и было. За дверью стояла Тамара Ивановна, а чуть поодаль, с каменным лицом, — сестра Дмитрия, Ольга. Моя милая золовка, которая всегда смотрела на меня свысока, считая, что я недостаточно хороша для ее брата.
— Дим, впусти, — сказала Ольга без предисловий, заходя в прихожую и снимая сапоги на высоченных каблуках. — Мама все рассказала. Надо разобраться.
Они прошли в гостиную, как судьи, пришедшие вершить правосудие. Тамара Ивановна устроилась в кресле, заняв оборонительную позицию. Ольга осталась стоять, скрестив руки на груди.
— Ну что, Алина, — начала Ольга, первая нарушив молчание. — Опять нервы шалят? Опять мужа изводишь? Мама для вас пашет, как лошадь, а ты не ценишь.
Я не стала отвечать. Я ждала.
— Мы пришли, чтобы прекратить этот беспредел, — продолжила Ольга. — Мама расстроена до слез. Она же в тебя верила, в твою порядочность! А ты… ты оказывается, только и ждешь, чтобы прибрать все к своим рукам. Семья — это святое! Все должно быть общее!
— Общее? — наконец вступила я в разговор. — Отлично. Давайте тогда действительно общее. Вот расписка. Вот мои квитанции об оплате ипотеки за три года. Давайте посчитаем, кто сколько внес в наше «общее», и разделим все поровну. Я не против.
Ольга фыркнула.
— Какие квитанции? Что ты несешь? Мама дала деньги! Наличными! Это главное!
— Оль, а ты готова внести свою долю? — спросила я вдруг, глядя на нее прямо. — Чтобы помочь маме? Чтобы погасить этот долг раз и навсегда? Или твоя роль в семье только в том, чтобы давать советы и осуждать за моей спиной?
Лицо Ольги исказилось от злости. Она не ожидала такой ответной атаки.
— Ты не смей меня в это впутывать! Это твои проблемы!
— Вот именно, — тихо сказала я. — Мои. Так что не лезьте в них.
Тамара Ивановна, до этого молчавшая, не выдержала.
— Да как ты смеешь так с нами разговаривать! Да я тебя… я тебя… — она задыхалась от ярости. — Димка! Ну скажи же ей что-нибудь! Твой долг — защитить свою мать!
Все взгляды устремились на Дмитрия. Он стоял посередине комнаты, разрываясь между нами тремя. На его лице боролись растерянность, злость на меня и привычное желание угодить матери. Он видел бумаги. Он понимал, что я не совсем неправа. Но давление семьи оказалось сильнее.
Он тяжело вздохнул, подошел ко мне, взял за руку и отвел в сторону, к окну, якобы для приватного разговора.
— Алина, прекрати, — прошептал он сквозь зубы. — Успокойся. Ты же видишь, до чего ты всех довела. Мама плачет, сестра… Верни маме эти деньги, которые она просит по расписке, и забудь. Закрой этот вопрос. Это же не обсуждается. Мы же семья.
Я выдернула руку. Ледышка внутри меня выросла до невероятных размеров.
— Нет, Дима, — сказала я громко, чтобы слышали все. — Это как раз очень даже обсуждается. И обсуждать мы это будем не здесь и не так.
Я повернулась, собрала со стола свои драгоценные бумаги и, не глядя на троицу, молча ушла в спальню. За спиной я услышала взрыв возмущения свекрови и ободряющие слова Ольги: «Вот видишь, мам, она вообще неадекватная!».
Но меня это больше не волновало. План действий, и смутный еще час назад, теперь обрел четкие, ясные очертания. И первый пункт в нем был — найти адвоката.
Ночь прошла в ледяном молчании. Дмитрий улегся на самом краю кровати, повернувшись ко мне спиной, и делал вид, что спит. Я не спала. Я лежала и смотрела в потолок, мысленно перебирая каждую бумажку из той самой коробки, каждый чек, каждую цифру. Холодная ясность ума была поразительной — будто шторм утих, обнажив выжженную, но твердую почву фактов.
Рано утром, едва Дмитрий ушел на работу (не попрощавшись, хлопнув дверью), я принялась за дело. Было странно осознавать, что я собираюсь на войну, надевая не доспехи, а обычные джинсы и свитер. Война эта была бумажной, но оттого не менее серьезной.
Я отправила сообщение на работу, что заболела, и села за компьютер. Поиск занял не больше часа. Я искала не просто юриста, а женщину-юриста по семейным делам с опытом именно в разделе имущества. Отзывы, специализация, фотография… Мне нужен был не просто специалист, а союзник.
Ее звали Елена Викторовна. В ее профиле на сайте юридической фирмы была строгая, но умная улыбка, а в перечне услуг значилось: «Сложные бракоразводные процессы с оспариванием режима собственности». Это было то, что нужно.
Через два часа я уже сидела в уютном, но безличном кабинете с запахом кофе и старой бумаги. Елена Викторовна оказалась именно такой, как на фото — подтянутой, собранной, с внимательным, проницательным взглядом.
— Расскажите мне всю ситуацию с самого начала, — попросила она, приготовив блокнот. — Не только про деньги. Расскажите про отношения. Это важно для понимания общей картины.
И я рассказала. Впервые за долгое время я говорила не с предвзятым слушателем, не с подругой, жаждущей сенсаций, а с профессионалом. Я говорила о первом взносе и расписке, о своих платежах по ипотеке, о скандале на кухне, о визите свекрови и золовки, о предательстве мужа. Голос у меня не дрожал. Я излагала факты, как отчет.
Елена Викторовна внимательно слушала, лишь изредка уточняя детали.
— Покажите, пожалуйста, документы, которые принесли.
Я молча протянула ей папку. Она не спеша изучила договор купли-продажи, расписку, несколько самых объемных квитанций об оплате. Ее лицо оставалось невозмутимым.
— Хорошо, — наконец сказала она, откладывая бумаги. — Ситуация, к сожалению, типовая. Давайте разберем по пунктам.
Она взяла ручку и начала рисовать на листе схему.
— Брачный договор вы не заключали, значит, действует режим совместной собственности. Квартира, купленная в браке, независимо от того, на кого оформлена, является вашим с мужем общим имуществом. Она будет делиться пополам. Это базис.
Я кивнула, сердце сжалось от несправедливости.
— Но, — продолжила юрист, и в ее голосе прозвучала обнадеживающая нота, — есть нюансы. Первоначальный взнос. Расписка составлена на вас обоих?
— Да, — подтвердила я. — Мы оба указаны как заемщики.
— Прекрасно. Это не подарок, а заем. То есть вы должны вернуть эти деньги Тамаре Ивановне. Но! Поскольку долг общий, то и возвращать его вы будете из общего имущества. По сути, при разделе из стоимости квартиры сначала будет вычтен этот долг, и только потом оставшаяся сумма будет поделена пополам.
Я слушала, затаив дыхание.
— Теперь самое интересное — ваши платежи. Вы платили ипотеку со своей личной карты. Ваша зарплата — это тоже совместно нажитое имущество, формально вы имели на это право. Но у нас есть цель — уменьшить долю мужа или доказать, что его вклад был несоразмерно мал. Ваши чеки — это отличное доказательство ваших фактических затрат. Суд это учтет. А вот что делал ваш муж? Вы сказали, он тратился на ремонт и быт?
— Да, но…
— Но чеки сохранились? Гарантийные талоны на технику? Договоры с строительными бригадами, где указано, что он заказчик и плательщик?
Я опустила глаза. Конечно, ничего этого не было. Дмитрий всегда давал деньги наличными, брал чеки на свое имя и сразу их терял.
— Нет, — тихо призналась я. — Ничего этого нет.
— Следовательно, он не сможет доказать свой вклад в суде, — констатировала Елена Викторовна. — А вы — сможете. Это ваше главное преимущество. Есть еще один момент. Алименты, другие иждивенцы… Нет? Хорошо.
Она отложила ручку и посмотрела на меня прямо.
— Моя рекомендация — попытаться решить вопрос миром. Предложить мужу договориться о выкупе его доли с учетом всех этих обстоятельств. Это будет дешевле и быстрее суда. Но, — она сделала многозначительную паузу, — будьте готовы к тому, что он не согласится. Особенно если за его спиной стоит такая… активная родня. Они могут уговаривать его не идти на уступки, давить на него. Могут начать провокации: выносить вещи из квартиры, пытаться выжить вас морально. Вы должны быть к этому готовы. Сохраняйте все переписки, записывайте разговоры, если они носят оскорбительный или угрожающий характер. Это может пригодиться.
Я сидела, переваривая услышанное. В голове выстраивалась четкая, ясная картина. Я была не бесправной жертвой, а стороной, имеющей весомые козыри. Это придавало сил.
— Я поняла, — сказала я, собирая свои документы. — Спасибо вам огромное. Я подумаю над вашими словами.
— Не за что, — улыбнулась Елена Викторовна. — И помните, закон на вашей стороне. Главное — действовать хладнокровно и не поддаваться на эмоции.
Выходя из здания юридической фирмы, я почувствовала необычайную легкость. Гнетущая неизвестность сменилась пониманием правил игры. Я достала телефон, чтобы написать подруге, что все прошло хорошо, и увидела новое сообщение.
Это была Света, моя коллега и давняя подруга. Сообщение было коротким и тревожным: «Привет. Ты не поверишь. Только что видела твоего Диму в том самом винном баре на Ленина. Сидит с той рыженькой из его отдела, Катей. Выглядит очень… душевно. Как у тебя дела?»
Я остановилась посреди тротуара. Слова юриста о провокациях и моральном давлении еще звучали в ушах. А теперь это. Ледышка внутри не растаяла. Она лишь стала еще холоднее и острее.
Я сунула телефон в карман, не отвечая, и пошла вперед, к метро. У меня был план. И теперь в него добавился еще один, совершенно неожиданный пункт.
Сообщение от Светы жгло карман, как раскаленный уголь. Я ехала в метро, глядя на свое отражение в темном стекле вагона. Холодная ясность, подаренная встречей с юристом, теперь смешивалась с едким, горьким осадком. «Душевно». Это слово больно отзывалось в висках.
Я не была ревнивой женой. Все эти годы я доверяла Дмитрию слепо, как дура. Даже его частые поздние «совещания» и «работы по проекту» я склонна была списывать на сложный график. Теперь же каждый такой эпизод представал в новом, уродливом свете. Катя из его отдела… Рыженькая, смешливая, всегда как-то уж слишком оживленно с ним болтавшая на корпоративах.
Выйдя из метро, я не повернула к дому. Ноги сами понесли меня в сторону того самого бара на Ленина. Это было не благоразумие, не тактика, предложенная юристом. Это был чистый, неконтролируемый порыв. Мне нужно было увидеть это своими глазами. Убедиться, чтобы окончательно убить в себе ту наивную дуру, которая все еще где-то внутри надеялась на чудо.
Бар был стильным, полутемным заведением с мягкими диванчиками и приглушенной музыкой. Я замерла у входа, давая глазам привыкнуть к сумраку. И почти сразу увидела их. Они сидели в углу, у стены. Дмитрий откинулся на спинку дивана, он улыбался, что-то рассказывая. Катя, та самая рыженькая Катя, сидела напротив, подперев подбородок рукой, и смотрела на него с обожанием. Между ними стояла бутылка красного вина и два бокала.
Я стояла и смотрела, чувствуя, как ледышка внутри обрастает новыми, острыми гранями. Не было боли. Была лишь мертвая, всепоглощающая пустота и жгучее чувство унижения.
Я сделала шаг, потом другой. Подошла к их столику. Они были так увлечены друг другом, что заметили меня лишь тогда, когда я уже стояла над ними.
Дмитрий вздрогнул, увидев меня. Улыбка мгновенно сползла с его лица, сменившись растерянностью, а затем — быстро нарастающей злостью. Катя отпрянула назад, на ее лице застыла маска испуга и невинности.
— Алина? Что ты здесь делаешь? — его голос прозвучал резко, с фальшивой укоризной, как у вора, пойманного с поличным.
— Я? А что вы здесь делаете? — спросила я на удивление спокойно. Мой голос звучал ровно и холодно, будто не мне принадлежал. Я перевела взгляд на Катю. — Совещание? Работа над срочным проектом?
Катя покраснела и опустила глаза, делая вид, что увлеченно изучает узор на скатерти.
— Прекрати, Алина, — зашипел Дмитрий, понизив голос. Он огляделся по сторонам, боясь привлечь внимание. — У нас деловой ужин. Мы обсуждаем…
— Обсуждаете, я вижу, очень душевно, — перебила я его. — Не продолжай. Мне все понятно.
Он встал, пытаясь заслонить собой Катю, будто я была разъяренной фурией, а не спокойной женщиной, стоящей перед ним.
— Ты следишь за мной? Это уже ни в какие ворота не лезет! Ты совсем с катушек съехала?
— Нет, милый, — ответила я, и в моем голосе впервые прозвучали ледяные нотки. — Это не слежка. Это просто совпадение. Как и твоя случайная встреча здесь с коллегой. Знаешь, после вчерашнего разговора с твоей мамой и сестрой я как раз много о чем подумала.
Я сделала паузу, глядя ему прямо в глаза. Он не выдерживал моего взгляда и отводил его.
— Так что устраивайся поудобнее. Пей свое вино. Обсуждай свои проекты. И не забудь сегодня забрать свои вещи из квартиры, которую ты и твоя мама считаете своей. Я уже заказала службу доставки, чтобы отвезти твой чемодан к маме. И да, я поменяю замок.
Его лицо исказилось от бессильной ярости. Он был пойман, и он знал это. Он не мог ничего сказать, не мог оправдаться.
— Ты… Ты не имеешь права! — это было все, что он смог выжать из себя.
— Имею, — коротко бросила я. — Вам будет о чем поговорить с мамой. Обсудите, какая я неблагодарная.
Я развернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Спиной я чувствовала их растерянные, шокированные взгляды и гробовую тишину, воцарившуюся за их столиком.
На улице я сделала глубокий вдох. Воздух был холодным и трезвящим. Руки больше не дрожали. Внутри была лишь абсолютная, кристальная пустота и тихая, холодная уверенность. Игра была окончена. Начиналась война.
Я еще не дошла до дома, как телефон завибрировал в кармане. На экране горело имя «Дима». Я сбросила вызов. Он перезвонил снова. Я снова сбросила. Тогда пришло сообщение: «Алина, ты совсем охренела? Вернись сейчас же и поговори нормально!»
Я не стала отвечать. Я уже сказала все, что хотела.
Подходя к своему дому, я издалека увидела знакомую фигуру, нервно pacing около подъезда. Это был Дмитрий. Он примчался раньше меня. Увидев меня, он бросился навстречу. Его лицо было багровым от злости.
— Ну и что это было? Что ты себе позволяешь? — он схватил меня за руку выше локтя, сжимая так, что стало больно.
— Отстань, Дмитрий.
— Никуда я не отстану! Ты сейчас же пойдешь со мной, извинишься перед Катей! Ты меня опозорила!
— Отпусти меня, — сказала я тихо и очень четко.
— Идиотка! Я тебе всю жизнь… — он не договорил, лишь сильнее сжал мою руку и потащил за собой к подъезду.
Я не сопротивлялась. Я просто остановилась как вкопанная.
— Я сказала, отпусти. И уйди. Пока я не вызвала полицию.
Моя абсолютная, леденящая уверенность, должно быть, подействовала на него сильнее криков. Он на секунду опешил и ослабил хватку. Я выдернула руку.
— Ты ничего не получишь! Слышишь? Ни-че-го! — он уже не кричал, а шипел, стоя на пороге подъезда, преграждая мне путь. — Я тебя по судам затаскаю! Я тебя уничтожу!
— Попробуй, — бросила я через плечо, обходя его и заходя в подъезд. — Только начинать, я думаю, будем не с меня.
Дверь лифта закрылась, оставив его одного в растрепанных чувствах на холодной улице.
Лифт медленно поднимался на мой этаж. Я прислонилась к холодной стенке кабины, стараясь унять дрожь в коленях. Она была не от страха, а от выброса адреналина после столкновения. Слова Дмитрия «я тебя уничтожу» висели в воздухе, тяжелые и злые. Но странно, они не пугали. Они лишь подтверждали правильность моего выбора.
Войдя в квартиру, я первым делом подошла к входной двери и щелкнула задвижкой дополнительного замка изнутри. Звук показался до смешного громким в тишине. Потом я обошла все комнаты, проверяя, закрыты ли окна. Действовала на автомате, словно готовя крепость к осаде. И осада не заставила себя ждать.
Минут через пятнадцать раздался первый звонок в дверь. Резкий, длинный, настойчивый. Я не подошла. Звонок повторился, теперь уже кто-то не отрывал палец от кнопки, и противный трезвон разрывал тишину.
Затем в дверь начали стучать. Сначала просто кулаком, потом чем-то более тяжелым.
— Алина! Открывай немедленно! Я знаю, что ты там! — это был голос Тамары Ивановны. Он дребезжал от неконтролируемой ярости. — Вышвырнула моего сына на улицу! Дверь ему не открываешь! Да я тебя сама вышвырну!
Стук стал громче. К ней, видимо, присоединился Дмитрий.
Я молча подошла к двери и посмотрела в глазок. На площадке стояли они трое: свекровь, размахивающая руками, Дмитрий с мрачным, искаженным злобой лицом, и Ольга, которая что-то говорила им, пытаясь, видимо, то ли успокоить, то ли, наоборот, подначить.
— Выйди, тварь неблагодарная! — орала Тамара Ивановна. — Мне с тобой поговорить надо! Я тебя по всем судам затаскаю! Квартиру эту тебе в руки не отдам! Сама знаешь, кто тут главный!
Я глубоко вздохнула. Совет юриста звучал в ушах: «Сохраняйте все переписки, записывайте разговоры, если они носят оскорбительный или угрожающий характер».
Я достала телефон, включила диктофон и аккуратно положила его в карман кардигана так, чтобы микрофон был направлен наружу. Потом подошла к двеrie ближе.
— Тамара Ивановна, уйдите, пожалуйста, — сказала я ровным, спокойным голосом, не повышая тона. — И прекратите ломиться в дверь. Вы меня пугаете.
Мое спокойствие, видимо, взбесило ее еще сильнее.
— Пугаю?!! Да я тебя сейчас так напугаю! Я тебе всю жизнь испорчу! Безродная ты моя! Прихлебательница! В дом пришла и думаешь, что ты тут хозяйка? Хозяйка тут я! Это моя квартира! Мои деньги тут вложены!
— Ваши деньги — это долг по расписке, Тамара Ивановна, — напомнила я все тем же ровным тоном, работая на запись. — Я готова вернуть его в рамках закона. А теперь, пожалуйста, успокойтесь и уйдите. Или мне придется вызвать полицию.
— Вызывай! Вызывай своих ментов! — завопила она уже совсем истерично. — Я им всем расскажу, какая ты неблагодатная дрянь! Я им всем расскажу! Они на моей стороне будут!
В этот момент раздался другой голос, более резкий и ядовитый. Это вступила Ольга.
— Алина, хватит позориться! Открой и поговори с мамой как человек. Что ты как сумасшедшая заперлась? Все можно решить цивилизованно.
— Цивилизованно? — повторила я. — Как вы решали у меня на кухне? Как ваш брат решал, устраивая деловые ужины с коллегами? Я со всеми готова решать цивилизованно. В присутствии моего адвоката. Назовите время и место.
За дверью на секунду воцарилась тишина. Слово «адвокат» подействовало на них как ушат холодной воды.
— Какой еще адвокат? — прорычал Дмитрий. — Ты что, совсем обнаглела?
— Адвокат, который поможет нам цивилизовано разделить имущество, — четко выговорила я. — Все ваши слова записываются. Для суда. Продолжайте, если хотите, вам же хуже.
Я не стала больше ждать ответа и отошла от двери. Сначала было тихо, потом я услышала приглушенный, шипящий спор. Ольга что-то уговаривала мать. Дмитрий ругался. Потом шаги затихли, и в подъезде воцарилась тишина. Они ушли.
Я вынула телефон и остановила запись. Сердце колотилось где-то в горле. Я прошла на кухню, налила себе стакан воды и дрожащими руками сделала несколько глотков. Первый раунд остался за мной. Но я понимала, что это только начало.
Примерно через час, когда я уже пыталась заставить себя поесть, раздался звонок на мобильный. Незнакомый номер. Я подняла трубку.
— Алло?
— Алина? — это был сладкий, натянуто-доброжелательный голос Ольги. — Привет. Это Оля. Послушай, давай встретимся? Без мамы, без Димы. По-девчачьи, по-человечески поговорим. Ну что мы как враги? Я могу к тебе заехать, или в кафе где-нибудь. Надо же все это как-то решать.
Голос был таким неестественным, таким фальшивым, что по коже побежали мурашки. После только что отгремевшего скандала с угрозами это «по-девчачьи» звучало зловеще.
Я посмотрела на папку с документами, лежащую на столе, и на телефон с только что сохраненной аудиозаписью.
— Хорошо, Оля, — сказала я после небольшой паузы. — Давай встретимся. Только не у меня и не у тебя. В нейтральном месте.
Мы встретились в небольшом тихом кафе в центре, недалеко от моего офиса. Я специально выбрала место на виду, за столиком у окна. Это не было paranoia. После всего случившегося доверия к этой семье не осталось вовсе.
Ольга пришла первой. Я увидела ее через стекло: она нервно поглядывала на часы, поправляя идеально гладкую прическу. На ней было дорогое пальто и сапоги на высоченном каблуке — ее привычный доспех для демонстрации превосходства.
Я вошла, и она тут же одарила меня сладкой, натянутой улыбкой.
— Алиночка, привет! Как хорошо, что ты пришла. Я уже начала волноваться.
— Привет, Оля, — кивнула я, снимая пальто и устраиваясь напротив. Я заказала зеленый чай. Она — капучино с сиропом.
Несколько минут мы предавались пустым светским разговорам о погоде, о пробках. Фальшь витала в воздухе, густая и неприятная. Я ждала, когда же она перейдет к сути.
И она перешла. Отставив чашку, Ольга сложила руки на столе и посмотрела на меня с наигожей участливостью.
— Алина, я понимаю, что сейчас сложное время. Вы с Димой оба на нервах. Мама, конечно, тоже перегибает палку, но ты же сама понимаешь, она человек старой закалки, для нее семья — это все. Она просто боится за сына.
Я молчала, давая ей говорить.
— И вот я подумала… Может, нам получиться все уладить без этих судов и скандалов? Это же так унизительно для всех. Для тебя в первую очередь.
— Что ты предлагаешь? — спросила я нейтрально.
— Я поговорила с мамой. Она готова пойти на уступки. Ты же понимаешь, что судиться тебе будет долго, дорого и нервно. Дима будет бороться за квартиру до конца. А у мамы связи, хороший юрист… Ты можешь проиграть и остаться ни с чем.
Она сделала драматическую паузу, чтобы слова возымели эффект.
— Поэтому давай по-хорошему. Ты отказываешься от своей доли в квартире. Чисто символически, конечно, мама готова тебе компенсировать… ну, скажем, пятьдесят тысяч. На первое время. И вы с Димой тихо-мирно разводитесь. И все. Ты свободна, без долгов и обязательств. Это же выгоднее, чем годами судиться и влезать в долги для оплаты адвокатов.
Я смотрела на нее, и у меня перехватывало дыхание от наглости. Пятьдесят тысяч. За три года выплат по ипотеке, за мои вложения, за долю в квартире, которая стоила миллионы. Это было не предложение. Это было оскорбление.
Ольга, видимо, приняла мое молчание за раздумье и продолжила, снизив голос до заговорщицкого шепота.
— Подумай о своей репутации, Алина. Дима ведь может подать на развод по твоей вине. Предъявить доказательства твоего… как бы это сказать… неадекватного поведения. Скандалы, записи разговоров… Он же может все перевернуть так, что это ты будешь выглядеть истеричкой, которую выгнали из дома. Кому ты потом такая нужна будешь?
Угроза прозвучала четко и ясно. Они не просто хотели отделаться малой кровью. Они планировали уничтожить меня морально и юридически, выставив виновной во всем.
Внутри все закипело, но я снова заставила себя дышать ровно. Я сделала небольшой глоток чая, давая себе время собраться с мыслями.
— Ольга, я тебя услышала, — начала я так же тихо и спокойно. — И я ценю твою… заботу. Но у меня есть другое предложение. Давай считать по-человечески, как ты и хотела.
Я открыла сумку и достала блокнот.
— Вот расписка твоей мамы. Сумма X. Я готова вернуть ее ей сразу после раздела. Далее. Вот выписка с моего счета за три года. Сумма Y, которую я оплатила по ипотеке. Это в разы больше. Моя доля в квартире и вложенные мной средства должны быть признаны. Или мы идем в суд.
Я отодвинула блокнот к ней.
— Там я предоставлю не только эти бумаги, но и, например, аудиозаписи с угрозами твоей мамы и… кое-какие другие доказательства. Думаю, судье будет интересно узнать много чего. Так что давай решать. Или ты хочешь помочь маме и внести свою долю, чтобы выплатить мне компенсацию? Нет? Я так и думала.
Лицо Ольги изменилось. Сладкая маска спала, обнажив злобную гримасу. Ее глаза сузились.
— Значит, так? — прошипела она. — Война? Ты останешься у разбитого корыта, одна и никому не нужная! Мы тебя сожрем!
— Лучше у разбитого корыта, чем с вами за одним столом, — ответила я, собирая вещи. — Условия я назвала. Обсуди это с семьей. И, Оля? Капучино за твой счет. У меня, в отличие от тебя, нет богатой мамы, которая оплачивает все мои расходы.
Я встала и вышла из кафе, не оглядываясь. Спиной я чувствовала ее ненавидящий взгляд.
Я шла по улице, и адреналин постепенно отступал, сменяясь усталостью. Но я была довольна. Я дала им понять, что не испугалась их угроз и готова биться до конца.
Дома меня ждала тишина. Я скинула пальто, собираясь принять душ и смыть с себя всю грязь этого дня, как вдруг зазвонил телефон. На экране горело имя моего адвоката, Елены Викторовны.
Я подняла трубку, ожидая услышать ее спокойный профессиональный голос.
Но ее первая же фраза прозвучала как удар обухом.
— Алина, здравствуйте. У меня для вас неприятная новость. Мне только что позвонил юрист, представляющий интересы вашего мужа. Дмитрий подал в суд. Первым. Он требует признать брак фиктивным и оставить всю квартиру ему, как приобретенную на средства его матери.
Слова адвоката повисли в воздухе, густые и тяжелые, как свинец. «Подал первым… Фиктивный брак… Квартира ему…» Казалось, земля уходит из-под ног. Я медленно опустилась на стул у прихожей, не в силах вымолвить ни слова.
— Алина, вы меня слышите? — встревоженно спросила Елена Викторовна.
— Да, — с трудом выдохнула я. — Слышу. Фиктивный? Но как? Мы же…
— Это стандартная тактика, не пугайтесь, — голос юриста вновь стал собранным и деловым, возвращая меня к реальности. — Они пытаются захватить инициативу и выставить вас корыстной особой, которая вступила в брак только ради получения имущества. Основание — то, что первоначальный взнос внесла его мать. Но мы с вами знаем, что это не так. У нас есть все доказательства реальности брака и ваших финансовых вливаний. Это их отчаянная попытка, и она обречена на провал. Но нам нужно действовать быстро и четко.
Она объяснила план действий. Нужно было собрать еще несколько справок, подробную выписку из банка за все годы, принести все чеки, которые удалось найти за время совместной жизни, подтверждающие мои траты на быт. Фотографии, совместные билеты в путешествия — все, что доказывало бы, что наш брак был настоящим.
Следующие несколько недель пролетели в сумасшедшем ритме. Работа, сбор документов, встречи с адвокатом. Я жила в состоянии постоянного стресса, но меня держала та самая ледяная решимость. Я почти не видела Дмитрия. Он ночевал у матери, изредка появляясь, чтобы забрать какие-то вещи под присмотром Ольги, которая смотрела на меня взглядом, полным ненависти. Я молча пропускала их внутрь, следя за каждым движением, и так же молто провожала.
И вот настал день суда.
Зал заседаний показался мне маленьким, казенным и удивительно обыденным. Не было никакой пафосной драмы, только строгая судья — женщина лет пятидесяти с усталым, но внимательным лицом — и наши скудные группы поддержки. У Дмитрия — мать и сестра, сидевшие с надменными и уверенными лицами. У меня — только мой адвокат.
Дмитрий выглядел напряженным и старался не смотреть в мою сторону. Его адвокат, немолодой мужчина с хитрыми глазами, сразу начал давить: он говорил о «фиктивности брака», о том, что я «воспользовалась доверчивостью семьи», что все вложения были сделаны его стороной, а я лишь «пребывала на содержании».
Но когда слово дали Елене Викторовне, картина начала меняться. Она была спокойна, как скала. Она методично, как бухгалтер, излагала наши доводы. Она предъявляла суду пачку квитанций об оплате ипотеки.
— Обратите внимание, ваша честь, — ее голос был ровным и убедительным, — практически все платежи за три года осуществлены с личного счета моей доверительницы. Ее официальная заработная плата была основным источником выплат по кредиту.
Потом она предъявила расписку.
— Ответчики утверждают, что первоначальный взнос был подарком. Однако перед вами расписка, заверенная нотариусом, где четко указано, что это заем. Заем, полученный обоими супругами.
Затем она перешла к бытовым расходам, предъявляя чеки на технику, продукты, мебель, купленные мной. У Дмитрия и его адвоката не было ничего, кроме голословных утверждений.
Судья задавала уточняющие вопросы, вникая в детали. Особенно ее заинтересовала расписка.
— Гражданин Орлов, — обратилась она к Дмитрию, — вы утверждаете, что деньги были подарком, но предоставляете расписку о займе. Вы можете объяснить это противоречие?
Дмитрий растерялся и начал путаться в показаниях, что говорило не в его пользу.
Кульминацией стало предоставление аудиозаписи с угрозами свекрови. Елена Викторовна включила фрагмент, где Тамара Ивановна орала о «своей квартире» и грозилась «уничтожить» меня. В зале повисла напряженная тишина. Лицо Тамары Ивановны побагровело от бессильной злости.
После непродолжительного совещания судья огласила решение. Оно было четким и справедливым.
Брак признавался действительным. Квартира — совместно нажитым имуществом, подлежащим разделу в равных долях. Долг по расписке признавался общим и должен был быть погашен сторонами совместно перед разделом имущества. С учетом того, что я внесла больший вклад в выплату ипотеки, а также оплату бытовых нужд, суд обязал Дмитрия компенсировать мне часть затрат. Фактически, при окончательном расчете он получал минимальную сумму.
Это была безоговорочная победа. Юридическая и моральная.
Мы вышли из зала суда. Дмитрий, его мать и сестра стояли поодаль, потупив взгляды. Они проиграли, и это было написано на их лицах. Адвокат что-то быстро и зло говорил им шепотом.
Я прошла мимо, не глядя на них. Но на выходе Дмитрий не выдержал и сделал шаг ко мне.
— Довольна? — прошипел он. — Все отобрала?
Я остановилась и впервые за долгие месяцы посмотрела ему прямо в глаза. В них уже не было ни злости, ни ненависти. Только пустота и усталость.
— Нет, Дима, не я отобрала. Вы сами все отдали. Передай маме, что образование и мозги тут ни при чем. Решают честность и умение считать деньги.
Я развернулась и пошла по коридору к выходу, где меня ждала Елена Викторовна. Сзади доносилось сдавленное рыдание Тамары Ивановны и успокаивающий шепот Ольги.
На улице светило солнце. Я сделала глубокий вдох свежего воздуха. Он пах свободой.