Гл.24 Экономическое объединение ГДР и ФРГ.
Глава, в которой наш герой наблюдает, как Германия воссоединяется экономически, и, в свою очередь, воссоединяет свою семью.
Служба в полку шла ни шатко ни валко, потому что никакой боевой работы не было вообще. В первых числах
июля, как гром среди ясного неба, вдруг прошла информация, что их Ударная армия выводится из Германии самой
первой в группе войск. Предписано убыть домой до конца
года! И ни самой гвардейской дивизии, ни ее полков уже к
ноябрю не будет существовать. Танки — в Сибирь, боеприпасы — передать в другие части, имущество — в Белоруссию. Военный народец впал в прострацию, все ведь надеялись немного послужить, наслаждаясь свалившимся на них
изобилием. Но, как говорится, человек предполагает, а судьба располагает…
Главы стран подписали Договор о сроках вывода, о порядке сдачи гарнизонов и еще ворохи разных документов.
Советский Союз получил кредит на шестнадцать миллиардов марок: теперь появились деньги и на вывод войск, и на
содержание армии за границей, и на строительство жилья.
Первые эшелоны с вывозимым военным имуществом потянулись домой уже в конце июля. Генералы пообещали не
оставить выводимых офицеров без квартир. Поступил приказ: офицеров и прапорщиков по выводу и расформированию частей в обязательном порядке отправлять служить
туда, где у них есть жилье. Выходило так, что Эдику через
несколько месяцев предстояло вернуться к старым недругам
в свой округ, где его совсем не ждали. Нелепая случайность
или это была заранее заготовленная кадровиками подлянка?
Гнусненький изуверский план: позволить подышать мятежнику свободой, взглянуть на Европу, отправив в Германию
в первый выводимый полк? Словно в рассказе Антона Чехова: дали проглотить голодной собачонке кусок мяса на
нитке и силой на веревочке вынули обратно из желудка…
Месяц назад Эдуард выслал официальный вызов своей
семье на жительство за границей по месту службы, и вот
наконец жена и дочь должны были приехать. Накануне в
квартире прошла прощальная пьянка, их веселому офицерскому общежитию пришел конец. Временные соседи Кожемяка и Чернов с видимым неудовольствием собрали барахлишко и пообещали после обеда, до приезда семейства
Громобоевых, выселиться и прибраться в покидаемых апартаментах.
А Эдуард после утреннего полкового построения и батальонного развода отправился на вокзал в Магдебург. Взводный Щеглов вызвался помочь встретить семью, а заодно обкатать, опробовать старенький пятнадцатилетний «форд», да
и у самого были в большом городе дела: надо заскочить на
автомобильный рынок, прикупить запчасти. Машина была не
новая, но в отличном состоянии, скоростная, и Эдик наслаждался комфортной поездкой, он впервые ехал в просторном
салоне иномарки. Лейтенант легко и без усилий выжимал из
«форда» сто двадцать километров в час. Час езды — и уже на
месте.
Прибыли как раз вовремя, встретились с Ольгой и Ксюхой на платформе и поспешили скорее к авто. Жена и дочь
выглядели ошалевшими: чужая страна, незнакомая речь,
иная жизнь. Маленькая дочка с любопытством крутила головой и никак не могла понять, почему все люди вокруг
каркают и чирикают.
— Папа, почему они говорят как птицы? Не могут по-человечески?
— Это у них язык такой, немецкий, — пояснил ей Эдуард, весело улыбаясь.
Он подхватил объемистые чемоданы и потащил к машине. Сразу домой не поехали, а немного покатались по городу, лейтенант организовал своеобразную экскурсию, потом
погуляли по торговым улицам, пока он приценялся на разбраковке к запчастям. Эх, когда еще в другой раз удастся
оказаться в Магдебурге? Да и выпадет ли такой случай повторно вообще? До ноября осталось меньше трех месяцев…
Ольга была в шоке от чистоты, порядка и красоты. Да и
известие о скором возвращении выбило из равновесия —
ехала надолго, планировала, что на несколько лет, а что вышло? Можно чемоданы и вовсе не распаковывать!
Хотя, в принципе, и три месяца — тоже срок, и немалый!
Успеешь и прибарахлиться, и отведать деликатесов, и продегустировать напитки, купить машину и аппаратуру. Как
говорится, выполнить план и приобрести полный джентльменский набор советского «оккупанта».
По прибытии в часть Эдуард в первую очередь познакомил Ольгу с офицерскими дамами танкового батальона: с
комбатшей и заместительшами. Офицерши каждое утро уходили на заработки, на промысел, и сразу привлекли к труду
Громобоеву. Женщины до обеда собирали на полях в немецких кооперативах огурцы и получали зарплату в двадцать
марок в день плюс приносили бесплатные огурчики для дома.
Семья Громобоевых остро нуждалась в валюте, поэтому
рано утром дочку оставляли в квартире одну досматривать
сны, а потом велели смотреть мультики по заранее включенному видеомагнитофону. Конечно, не совсем одну, а на
попечении солдата-писаря Васьки. Под работающий телевизор Ксюха просыпалась, играла в кукол, рисовала, потом
солдат-нянь приходил, напоминал о завтраке, скармливал
ей йогурт. Если девчушка капризничала и отказывалась —
съедал сам. Чтобы добро не пропадало…
А капитан Громобоев ежедневно на рассвете уезжал вместе со всем батальоном на ликвидацию запасного района
сосредоточения. Солдаты вручную, лопатами, закапывали
отрытые посреди соснового бора и протянувшиеся на сотни
метров окопы, десятки блиндажей и капониров, а офицеры
собирали в посадках грибы.
Маслят в этот год уродилось видимо-невидимо. Рядом с
укрепрайоном на многие километры раскинулись поля, засаженные хмелем, ходи между рядов и не ленись нагибаться. Да и в молодом ельнике тут и там встречались и колонии маслят, и волнушки, и опята, и сыроежки. Немцы грибы
почему-то не собирали, наверное, не понимали в них толк,
не видели в них закуску…
Эдик вместе с сержантом-помощником набирал каждый
день полную плащ-накидку грибов, а Ольга приносила корзину огурцов. Картошкой разживались в солдатской столовой, а водка и пиво — из магазина. Каждый день, завершив
работу, управление батальона накрывало по очереди стол: то
у Странко, то у Толстобрюхова, то у Перепутенко, то у Эдика — и отмечали любой повод. Почему-то чаще собирались в
квартире Громобоевых, наверное, потому, что она была рядом
с казармой и штабом, к тому же самая неухоженная и необжитая и по-прежнему напоминала общагу. Мебель в квартире стояла убогая. За неделю до приезда семьи капитан притащил из казармы две железные панцирные кровати да
приобрел диван с немецкой помойки. Полы так и остались
без дорожек и без ковров, а огромные окна в готическом стиле — без штор, завесили казенными простынями. Действительно, настоящая спартанская общажная обстановка.
В эти дни семьи цербстского гарнизона экономили на
всем, на чем могли (в основном на питании и квартплате), за
исключением выпивки. На пиве никто не экономил. Как
можно? Пиво — это святое! Когда еще удастся попить столь
качественный и вкусный напиток? Святотатство, да и только!
В тот августовский день майор Странко ворвался в штаб
батальона, словно бежал от урагана. Зампотех был ужасно
злым, выглядел каким-то помятым, на лице были отчетливо
видны пара ссадин и синяк. Он схватил Толстобрюхова за
руку и потянул в каптерку. Там майоры некоторое время о
чем-то громко говорили, а затем быстро направились к выходу.
— Эдик, мы в городок, а потом на спортивную площадку,
если о нас будет спрашивать комбат! — крикнул зампотех
на бегу, обращаясь к недоумевающему капитану.
— Помощь нужна? Вы до спортивного гаштета? — подмигнул им Громобоев.
— Отстань! Сейчас не до шуток, — буркнул Странко и с
силой хлопнул дверью.
Оба заместителя словно в воду канули и не показывались в казарме до самого вечера. Впрочем, комбату было не
до них, он занимался купленным накануне грузовичком.
Майоры появились лишь после ужина, ближе к отбою, и
пригласили Громобоева на выпивку.
Эдуард отложил документы, живенько собрался, и они
поспешили на выход. Вскоре офицеры сидели в уютной беседке за столиком летнего гаштета, того, что возле автопарка, и Странко поведал о случившемся. Оказалось, супругу
зампотеха попытался изнасиловать начальник физподготовки полка. Эта сволочь жила этажом выше, и офицеры, пока
не было жен, почти год приятельствовали. Начфиз Федор
регулярно заходил обменяться видеокассетами, послушать
музыку, попить пива, поболтать. Но с приездом жены Странко, Валентины, он особенно зачастил. Так как зампотех часто отсутствовал ночами, то приходы соседа по вечерам ему
не нравились, Володя сказал об этом спортсмену, но тот
лишь ухмыльнулся и даже выразил обиду и недоумение.
Красавчик Федор был закоренелым холостяком. Хорошо
сложенный атлет, циничен, нагл, самоуверен, он пользовался популярностью у многих полковых женщин.
— Да что случилось? Что стряслось-то? Говори толком!
— Вчера я уехал ночью горючку воровать и продавать, а
эта гнида заявилась ко мне домой. Жена говорит, что Федор
был хорошо подшофе, видимо для храбрости, и сразу начал
домогаться. Она хвостом любит повертеть, есть у нее такая
б… черта, но не всерьез, а лишь глазками пострелять, для
вида. Моя Валька хоть и вертихвостка, но баба честная и порядочная. В итоге у спортсмена вышел полный облом: получил коленом по яйцам, кулаком в нос да ногтями по всей
морде. Этот подонок ей лишь халатик порвал, свалил на пол,
но заломать так и не сумел. Моя шаболда ударила его по башке удачно попавшей под руку пустой бутылкой, потом добавила настольной лампой и убежала из квартиры в штаб
полка. Патруль прибыл — дверь нараспашку, всюду следы
борьбы, разгром, но никого нет. В его квартире спортсмена
тоже не было, видимо, сбежал. Командир полка велел разыскать, посадить под арест и срочно отправить в Союз. Снарядили на поиск патрули, те долго искали, но не нашли.
— А ты нашел? — спросил опешивший от таких известий
Громобоев.
— Конечно! Я же знаю все его явки, повадки и привычки.
Мы с Толстобрюховым нашли пьяного Федьку на немецком
стадионе, он под зрительской трибуной сидел и из горла
бутылку корна глушил. Отмутузили его хорошенько. Завтра
или послезавтра его с позором вышлют, и домой не на машине своей поедет, а поездом, потому что его машину я
сжег. Нашел с кем шуточки шутить! Теперь знает, почем
фунт лиха!
Странко погрозил кулаком в пустоту и выпил подряд
одну за другой три рюмки шнапса.
— А про какую горючку ты давеча обмолвился? — поинтересовался Эдик, отхлебнув пива. В нем все же сохранялись некоторые молекулы замполита. — Повтори-ка, что ты
воруешь? Где и как?
— Дизтопливо! Соляру…
— Как это? Да как ты можешь… — опешил Громобоев, никогда в жизни не покушавшийся на государственное добро.
— А так! Могу и все! Этой ночью полный топливозаправщик немцам слил — десять тонн.
У капитана даже перехватило дыхание, ведь этим откровением зампотех делал его вроде бы своим невольным со участником. Как быть? Не сообщать руководству — вроде покрываешь, доложить — значило предать приятеля, заложить!
— Да не бз@ди ты! Подумаешь, десять тонн… В полку сейчас такое творится! Эх! Много будешь знать, мало будешь
жить. Я и так сдуру, в состоянии аффекта, проболтался. Ты,
главное, не рыпайся, не пытайся что-то изменить, командование полка в курсе.
Тем временем вывод близился и становился все реальнее, за август и сентябрь полк сровнял с землей все свои
полевые укрепления в запасном районе, машинами вывезли
в другие части содержимое складов, дембелей уволили, а
молодых солдат отправили в соседние части. Младшим офицерам стало нечего делать, и от безделья они резались в
карты и нарды, носились по авторынкам в поисках дешевых
машин. Для офицерш работы тоже стало гораздо меньше,
овощи на полях и фрукты в садах госхозов закончились,
поэтому самые крепкие и сильные из них переключились на
тяжелый труд — на уборку хмеля.
Солдаты, чувствуя безнаказанность и попустительство
командования (не до них!), понемногу наглели, особенно армяне. Так уж исторически сложилось, что с годами в этом
городе благодаря их гвардейскому полку выросла мощная
армянская община. Ежегодно несколько армян из числа солдат и сержантов умудрялись жениться на молодых и не очень
молодых немках. Земляки подыскивали неходовую и несимпатичную «кобылку», не пользующуюся спросом у коренного населения, подводили на случку к бойцу, который был не
прочь остаться жить в Германии вместо возвращения в глухое горное селение, а дальше — дело техники…
Молодой и темпераментный закавказский жеребчик, проявляя недюжинные таланты на половом фронте, очаровывал
мужеподобную дамочку с лицом словно вырубленным из гранита, и затем после любовной прелюдии молодые подавали
кучу заявлений, справок, но все равно солдата чаще всего сразу же отсылали дослуживать в Советский Союз. Однако вскоре подруга вызывала любимого и неутомимого по приглашению в фатерлянд, и в итоге происходило воссоединение сердец
и начиналось производство гибридного потомства: с большими
горбатыми носами, нордическими лицами и южным горским
темпераментом. В годы перестройки этот процесс в Цербсте
принял черты заводского конвейера. Примерно двадцать или
тридцать армян стали армяно-немцами, приобрели гражданство ГДР, а теперь уже и объединенной Германии.
Каждый вечер к воротам обоих КПП съезжались на автомобилях и мотоциклах представители «коренного» немецко-армянского населения, привозили очередных похотливых потенциальных невест на случку и знакомили их со
своими земляками. Как говорится, готовили почву для увеличения этноса. Бороться с этим национально-освободительным движением брачно-сексуального характера было
трудно, а главное, бесполезно, ведь Армения уже почти не
подчинялась указаниям центральных московских властей,
вела независимую политику, да еще и готовилась к войне с
Азербайджаном в Карабахе. Да и ввязываться в эту половую
селекцию офицерам было довольно опасно, ведь немецкие
армяне в открытую угрожали всяческими репрессиями и
расправой даже командиру полка…
Глава 25. Украденный орден
В этой главе рассказывается о чрезвычайном происшествии в их
гвардейском полку, за которое в былые времена часть могли бы
расформировать, да только она и так расформировывалась…
Лето как-то очень быстро пролетело, и наступил сентябрь.
Время неумолимо отсчитывало дни, приближающие полк к
полной ликвидации, а военных к возвращению в родную бытовую неустроенность, в голод и холод. Военный народец был
близок к панике, особенно нагнетали истерию их жены.
В тот теплый осенний вечер Эдик заступал дежурным по
полку. Наряд — самое бестолковое времяпровождение: ни
выпить, ни личные дела сделать, типа поисков машины или
добычи какой-нибудь гуманитарной халявы-помощи от братского немецкого народа.
Громобоев ужасно не любил ходить в наряд дежурным
по полку. Ночью не спишь, бродишь по части, следишь за
порядком в казармах, гоняешь с прилегающей территории
вечно гомонящую шайку деклассированных местных и своих полковых армян, проверяешь караул, шатаешься по постам, где какой-нибудь приду@рок часовой спросонья может
в тебя нечаянно пальнуть. Гораздо интереснее быть начальником патруля, можно хотя бы по городу пошататься, в очередной раз осмотреть графский замок, заглянуть на железнодорожный вокзал и посмотреть на проносящиеся мимо
поезда, пройтись с солдатами по магазинам.
Исходя из всего выше сказанного, настроение у Эдуарда
было паршивым, а погода, наоборот, шикарная: осеннее солнышко светило по-летнему, птички пели, хорошо было бы
сейчас рвануть на речку, на пляж, а ты, вместо того чтоб отдохнуть и развлечься, должен сидеть в дежурке, считать пистолеты, патроны, проверять документацию. Тоска зеленая!
Внезапно в помещение бочком протиснулся взволнованный взводный Щеглов, заступивший начальником караула.
Вид у него был какой-то взъерошенный, глаза навыкате, волосы дыбом, лицо серое. Громобоев нахмурился: ну прям не
старший лейтенант Советской армии, а какой-то заплутавший в городе тролль или леший.
Взводный нервно мигнул пару раз и поманил начальника за дверь:
— Тс-ш-ш! Товарищ капитан! У нас ЧП! Орден пропал!!!
— Какой орден? Чей орден? — не понял Эдуард. — Что
ты несешь?
— Орден, товарищ капитан, пропал! С боевого знамени
части! Одного ордена из трех полагающихся нет на месте!
— Ты караул уже принял?
— Принял, но не совсем, я пока еще не расписался. Надо
что-то делать.
Щеглов и капитан поспешили на пост.
Посмотрели через закрытую пластиковую пирамиду и
так и сяк, вроде бы одного ордена на знамени действительно не доставало.
— Надо бы вскрыть пирамиду, — продолжал тараторить
Щеглов. — Предшественник просит молчать, но я не хочу
на себя вешать это дело.
Громобоев в задумчивости поскреб затылок, ошалело посмотрел на старого дежурного по полку, замученного бес-
сонной ночью замполита-артиллериста, и принял решение
докладывать начальству. Эдик подошел к майору Симоненко и прошептал на ухо ужасную новость. Майор чуть отстранился и спросил:
— Это такие дурацкие шутки теперь в ходу у танкистов?
— Да нет! Я серьезно…
Майор с проскальзыванием сапог о начищенный до блеска
паркетный пол рванулся к боевому знамени, возле которого
уныло топтались старый начальник караула, два разводящих
и задержанный на посту часовой со сменным караульным.
— Где? Показывай! — набросился он на артиллериста-лейтенанта.
Лейтенант прилип щекой к прозрачному пластику и показал пальцем.
— Какого ордена недостает? Давно?
— А я их знаю? Раньше было три — вижу два… Вроде бы
говорили, что орден в ремонт сдали…
Майор-артиллерист с досады швырнул фуражку на пол:
— Прид@урок! Как с такими деятелями можно дальше
жить и служить? Вокруг сплошные иди@оты! Скажи на милость, ну какой может быть ремонт?
— А я знаю? Может, застежка отвалилась? Мне про ремонт на той неделе взводный сапер сказал. Мол, один орден,
кажись, в ремонт забрали и скоро вернут.
— Кажись! Расстрелять бы тебя показательно перед
строем!
Эдик осмотрел остроконечную стелу из плексигласа, в
которой гордо стояло боевое знамя части, и заметил, что
задняя стенка деформирована и слегка отгибалась, и если
ее чуть отжать штыком, то туда могла пролезть ладонь.
«Вот прохиндеи! Ах жулье! Точно, сперли! Конечно, какой еще ремонт ордена? Явно украли немцам на продажу!
А крайнего, того, кого командиры назначат главным виноватым, наверняка снимут с должности и досрочно отправят
в Союз», — мелькали мысли в голове Громобоева.
Крайним быть не хотелось. Наоборот, хотелось еще немного пожить за рубежом, продолжить чуток поразлагаться
в сытой и размеренной жизни. Если пропажа замечена и о
ней знают несколько человек, то нужно конечно же срочно
докладывать.
С тяжелым сердцем Эдик снял трубку и набрал номер
квартиры начальника штаба. Подполковник Фетисов вначале тоже не понял, о чем речь.
— Голову с тебя сниму, капитан! Приду и оторву собственными руками! Ах вы, мерзавцы!
Громобоев обиделся и громко возразил в ответ:
— А я при чем? Я только заступаю на дежурство…
Спустя пару минут Фетисов, одетый в спортивный костюм, явился в штаб:
— Показывайте, негодяи! Живо ведите к знамени!
Возле поста номер один продолжали уныло топтаться два
солдата и два сержанта. Пост этот был теперь не поймешь —
еще под охраной или уже нет, одни не хотели принимать, вторые не желали более стоять, ведь пора сменяться и идти на
ужин. Начальник штаба сломал большую сургучовую печать,
вскрыл пирамиду, вынул кумачовое гвардейское знамя, с силой
взмахнул им, во всю ширь разворачивая полотнище. На плотной бархатной материи действительно тускло поблескивало
лишь два ордена. Отсутствовал орден Кутузова второй степени.
— Что нам делать? Принимать пост? — спросил Щеглов
с надеждой на то, что в караул нынче заступать не придется.
— Черт побери! Конечно принимать, но указав в ведомости недостатки. А с этими охламонами сейчас будем разбираться, — решил Фетисов. Затем подполковник снял телефонную трубку, набрал номер командира полка и, вытирая
обильный пот со лба носовым платочком, дрожащим голосом доложил. В трубке некоторое время была тишина, потом раздалась длительная тирада матов, которую слышно
было даже на расстоянии.
Полковник Бунчук мигом примчался в штаб и тоже не
по форме одетый: в трико и в шлепанцах, и от него слегка
пахло спиртным, видимо, оторвали от вкусного ужина с горячительными напитками. Командир замер возле боевого
знамени в задумчивом напряжении. Помимо примчавшегося командира штаб постепенно стал наполняться старшими
офицерами: поспешили прибыть замкомандира, замполит,
майор-особист, секретарь парткома, комбат Перепутенко,
начальник артиллерии и командир дивизиона… Все топтались в холле в сторонке, нервно курили и помалкивали.
Растерянные офицеры даже не перешептывались.
Командир полка и заместители закрылись в кабинете и
продолжили громко обсуждать создавшуюся щекотливую
ситуацию. Действительно, как быть? Что будет за утрату?
Какое наказание и кому? Понятно, что ничего хорошего за
это не будет, но что именно будет плохого? Известно, что
при утрате знамени часть расформировывается! А если утрачен лишь орден? Не лишат ведь почетных наименований:
Гвардейский, Черниговский, Краснознаменный, орденов
Кутузова и Богдана Хмельницкого. Ведь ордена Богдана
Хмельницкого и Боевого Красного Знамени по-прежнему в
наличии и пока еще не похищены… И хотя жить гвардейскому в прошлом боевому и заслуженному полку оставалось
меньше трех месяцев, но знамя-то придется скоро передавать: дела в архив, знамя в музей или тоже в архив на вечное хранение. Как можно сдать боевое знамя полка без одного ордена? Никак!
Но решение все же было найдено.
Вскоре артиллеристы командировали в Одессу самого
ушлого взводного-одессита, который взялся выполнить задачу. Этот старший лейтенант обошел скупки, комиссионки,
сборища коллекционеров — орден стоил дорого. Тогда он
заказал знакомому граверу-еврею копию ордена Кутузова.
Несколько дней работы подпольных мастеров — и заказ был
выполнен, изделие вышло почти как настоящий орден, сделанный фабрикой Гознака. Вскоре знамя полка было успешно сдано в архив Министерства обороны вместе с тремя
боевыми орденами. Никто не заметил подмены настоящего
фабричного ордена Кутузова кустарным муляжом. Эх, умеют еще в Одессе работать старые мастера!..
Глава 26. ЕДИНАЯ И НЕДЕЛИМАЯ ГЕРМАНИЯ
Глава, в которой семья Громобоевых испытывает такой нервный
стресс, который любого может свести в могилу.
В начале октября наступило долгожданное для большинства немцев событие — день объединения Германий. Хотя
это было не то равноценное объединение на паритетной основе, которое задумывали под давлением народа власти
ГДР, а как раз наоборот, полное поглощение одного государства другим.
Командованием была объявлена повышенная боевая готовность, начальство, как обычно, перестраховывалось, советские военачальники опасались провокаций. Полковник
Бунчук велел усилить наряды и ужесточить пропускной
режим, через КПП никого не выпускать. А толку? Ведь половина семей офицеров проживали в домах за пределами
забора, огораживающего часть.
В обед Эдик с Ольгой решили пройтись по городу, поболтаться по магазинам. Ксюха увязалась за ними, пришлось
тащить ее на шее по жаре. Который день стояла не по-осеннему теплая погода, солнце ярко светило, и было ощущение,
что все еще продолжается август. Настоящее бабье лето!
Они не спеша прогулялись мимо древнего замка, завернули к ратуше, миновали торговые ряды лоточников, перешли через дорогу и притормозили у автомобильного салона
под открытым небом. На небольшой площадке теснилось
два десятка новых и подержанных автомобилей. Хочешь —
бери любую машину сразу, без всяких талонов и купонов,
без согласования с парткомом и профсоюзом, без разрешения командования, только плати деньги. Эдик морально уже
приготовился к возвращению, оставалось прикупить транспортное средство — шмотки и аппаратуру надо как-то вывозить, не на руках же тащить. Он надеялся на последнюю
получку, к этому времени наверняка удастся найти нечто
ездящее и подешевле. Главное дело, чтобы машина дотянула до Питера.
В этом салоне дешевого транспорта не было, самая бросовая цена пятилетнего «опеля» почти шесть тысяч. Машины
блестели на солнце тщательно отполированными боками.
— Этот магазин не про нас, — пробурчал Громобоев. —
Надо будет на автомобильную свалку ехать и там выбирать
хлам поприличнее.
Ольга грустно вздохнула в ответ, погладив ладонью по
капоту серебристого «опеля». Пока супруги рассматривали
надраенные до блеска машины, неугомонная Ксюха вскарабкалась на яркие качели. Через дорожку от салона стояли
пять разнообразных детских качелей-каруселей на пружи-
нах в виде зайца, муравья, медведя. Аттракционы были рассчитаны на одного ребенка или на двоих, рядом крутилась
и низкая круглая карусель с сиденьями. Дочка за пять минут перепробовала все эти блестящие игрушки и в конце
концов уселась на серого зайца, крепко схватившись за его
длинные уши. Громобоев постоял пять минут, но обеденное
время подходило к концу.
— Все, хватит, пошли домой, — распорядился Эдик, —
нам пора возвращаться.
— Еще хочу! — захныкала Ксюха.
— Я сказал — хватит! В другой раз!
— Пока, зайчик, я к тебе позже приду, — пообещала девочка и нехотя отпустила пластиковые серые уши полюбившейся игрушки.
Громобоевы быстро добрались домой, переоделись. Эдик
взял за руку Ксюху и поспешил в штаб, а Ольга — на работу к немцам, перебирать гуманитарную помощь. Капитан
велел писарю Ваське присматривать за дочкой, а сам повел
бойцов, заступающих в наряд, на инструктаж. Через час,
когда он вернулся, то почему-то не обнаружил Ксюхи в кабинете.
— Васька! А где моя дочь? — спросил он у писаря, который тщательно заполнял вместо отсутствующего начальника штаба журнал боевой подготовки.
— Не знаю, может быть, она пошла домой?
— Я же велел смотреть за ней! — разозлился капитан и
поспешил домой.
Дверь была на замке, а во дворике ни души: ни на лавочке, ни на клумбе, ни под раскидистым кленом. Громобоев
прошелся по плацу, обогнул пьедестал монументального
танка Т-34, гордо направившего ствол своей семидесятишестимиллиметровой пушки в мирное немецкое небо. Но и за
танком Ксюхи тоже не оказалось.
Поиски силами трех солдат не увенчались успехом. Тогда он доложил комбату, и Перепутенко велел построить батальон и потом разослал бойцов во все концы городка. Солдаты обшарили каждый угол — впустую. Прошел еще час
бесплодных поисков.
— Надо докладывать Бунчуку, — принял решение Перепутенко. — Пусть командир строит весь полк, и будем продолжать поиски за пределами гарнизона. Мало ли что может
случиться, ведь она девочка… — буркнул подполковник. —
Везде встречаются всякие моральные ур@оды…
Эдик при этих словах комбата взвыл, вновь выматерился
и побежал к дежурному по полку. Там он встретил Ольгу,
которая уже была в курсе пропажи дочки.
Встревоженный командир полка велел офицерам по тревоге поставить в строй до последнего солдата, проверить
чердаки, подвалы, каптерки, бытовки, складские помещения.
Вскоре полк выстроился на плацу. Уже стемнело, подходило время ужина, над ротами стоял гул, словно гудел растревоженный пчелиный улей. Проказницу Ксюху знали почти
все бойцы, ведь она жила в самом центре полка, ежедневно
гуляла по плацу, везде и всюду болталась, со многими солдатами разговаривала. Слишком была энергичная и общительная девочка…
Эдик снова побежал на второй КПП. Как назло, в наряде стояли разгильдяи — представители пресловутой армянской диаспоры из зенитного дивизиона. Солдаты о чемто беспечно перешучивались с группой немецких армян и
страшненькой молодой немочкой. В помещении было накурено, гремела музыка, стоял гогот.
— Эй, вы маленькую девочку не видели? — громко спросил у дневальных Громобоев.
Не по форме одетые и расхристанные бойцы заявили,
что никто через КПП не выходил. На душе у него стало совсем нехорошо.
Громобоев поспешил на главный КПП, чтобы сбегать в
автопарк и на старое русское военное кладбище. Навстречу
ему торопливой походкой шел Странко.
— Как ты потерял дочь, болван? — набросился на него
майор. У них с Валентиной детей не было, и за два месяца
зампотех довольно крепко привязался к Ксюхе, постоянно
баловал ее мороженым, шоколадом, конфетами и игрушками.
— Я наряд инструктировал, — взвизгнул фальцетом
Эдик.
— Осел! Тебе больше всех надо? Службист хре@нов! Для
этого есть ротные и начальник штаба! Где она может быть?
Соображай!
Громобоев в сердцах швырнул фуражку о землю:
— Ума не приложу! Все обыскали! Высеку, на жо@пу месяц не сядет!
Зампотех отвесил Эдуарду легкий подзатыльник:
— Моли Бога, чтоб жива была, а то болтаешь: высеку,
выпорю!
В этот момент ворота КПП распахнулись, и на территорию части въехал, гудя пронзительной сиреной, зелено-белый полицейский «опель».
— Ну, наконец-то додумались наши командиры полицию
вызвать! — обрадовался Странко. — Надо будет им фотографию Ксении дать для розыска! Ее фото у тебя с собой есть?
— Нет, но я сбегаю домой, если что.
Приятели поспешили наперерез автомобилю и едва не
попали под колеса. Машина резко затормозила, и из нее вышли два сурового вида офицера полиции.
— Гутен таг! — поприветствовал немцев Странко. — Кляйне киндер! Чилдрен! Герл! Девочка пропала! Шоб вы вмэрли
со своим объединением, — затараторил майор на нескольких
языках.
В этот момент полицейский распахнул заднюю дверцу
машины, и из нее выпорхнула веселая Ксюха, довольная собой и поездкой на красивом автомобиле с сиреной. Громобоев мгновенно подскочил к ней, подхватил на руки, вначале поцеловал в нос, а потом перегнул через колено и от
души врезал по тощей заднице ладонью.
Полицейские от неожиданности замерли, широко разинув рот.
— Ты что делаешь? — возмутился Странко. — Не бей ребенка! Хочешь, чтобы тебя привлекли к суду за рукоприкладство и грубое обращение? У немцев это запросто!
Странко на ломаном немецком языке через пень-колоду
принялся пояснять, что это перепуганный отец, который
уже несколько часов разыскивает своего ребенка, у него шок
и тому подобное. Полицейские покачали головой, погрозили
пальцем и папе, и дочери.
— Где вы ее нашли? — спросил, переходя уже на русский
язык, майор Странко.
Оказалось, Ксюху нашла семья пенсионеров, они увидели на качелях безнадзорного ребенка, спросили, чья она, а
та лопочет по-русски. Старики привели девочку в полицейский участок, а те поспешили в часть.
Офицеры крепко пожали немцам руки и еще раз горячо
поблагодарили за спасение ребенка. Полицейские сели в
авто и уехали.
Как раз в этот момент в городе начался праздничный салют, в небо взметнулись огни сотен фейерверков, и стало
светло как днем. В Цербсте послышались возбужденные
крики радостных немцев. Затем патриотически настроенные
граждане затеяли стрельбу петардами и хлопушками, которая продолжалась не один час, а празднования бюргеров в
гаштетах затянулись до утра.
Николай Прокудин. Редактировал BV.
Продолжение следует.
======================================================
Друзья! Если публикация понравилась, поставьте лайк, напишите комментарий, отправьте другу ссылку. Спасибо за внимание. Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно! ======================================================