Когда группа ждет выхода на боевую задачу, а ты еще не опытен и не обстрелян, радуешься, что не пошли первыми. Когда же начинают привозить раненых, появляются первые «двухсотые», рассказы, как и из чего там «долбят» наших, начинаешь думать – а может быть, лучше уже пошли бы. Быстрее бы убило, ранило. Выбор у пехотинца невелик. Или, может, вернулся бы невредимым. Ведь кто-то же возвращается со штурмов (именно так здесь все говорят). Все это время пока ждешь, сидишь в темном подвале, блиндаже или разрушенном здании, слушаешь далекие разрывы и думаешь. А иногда и не думается вовсе.
Вообще самое тягостное на войне – это ожидание. Ожидание штурма, обстрела, наката противника, возвращения товарищей из боя, группы эвакуации или медиков, когда ранен. Когда уже вступил в бой, когда тебя хотят убить, когда убиваешь или пытаешься убить сам, уже не тягостно. Да, тяжело, временами страшно, ужасно, отвратительно и омерзительно. Но не тягостно.
И даже страх со временем куда-то уходит, когда бой, стрельба, шум, смерть становятся обыденностью. Ты понимаешь, что влиять на ситуацию не можешь. Ты должен просто дойти до назначенной точки и там стоять, лежать, сидеть, пока не придут наши. Ты уже знаешь, что тебя все это время будут «поливать» из всего что только можно. Если не ты, дойдет кто-то другой.
Вспомнилось, когда принял решение пойти, именно тогда четко осознал - ты труп. И ничего страшного в том не было. Это была данность, обыденность. В ожидании отправки ходил по улицам своего городка словно блаженный – на глазах будто защитные шоры. Видишь то, что надо, воспринимаешь, реагируешь, действуешь. Но страха нет. Так потом было и на задачах. Наверное, это помогало не сойти с ума, не принимать излишне к сердцу. Видел, как это бывает у других, когда думаешь о собственной смерти как о чем-то близком и в то же время невозможном, точнее, чем-то, что тебе кажется невозможным, чему противится все твое естество. Ну по крайней мере, не сейчас. Может быть, когда-нибудь потом.
Однажды заметил это выражение на лице человека – тот, узнав об отправке на передок, почти кричал товарищам «я не хочу туда». Было что-то детское в его возгласах – так дети не хотят кашу или убираться в собственной комнате.
А тогда на гражданке даже разговор с женой о том, что развод, который она наметила, нужно отложить, так как в случае смерти она не получит компенсацию, также получился деловым и обыденным. Будто говорил не о возможном конце своего существования, а о чем-то отвлеченном.
Уже потом узнал, что вроде у Кастанеды есть описание сущности воина – он должен осознать свою собственную смерть, чтобы стать бойцом. Воином так и не стал. Солдатом, да. Солдатом, который исполняет приказ, идет туда куда нужно, делает, что скажут. А смерти и правда нет. И умирать, если вот так вот сразу, действительно не страшно. Даже если от потери крови (это чуть медленнее) все равно не страшно.
Когда уезжал, в церкви сказали, что все православные воины попадают в рай. Поверил.