Глава, в которой наш герой участвует в масштабных учениях и
удачно выпутывается из служебных передряг.
Старый укрепрайон ветшал, но генералы никак не могли
решиться, что с ним делать: полностью восстановить нельзя
и поддерживать в боевом состоянии очень дорого, а ликвидировать — жалко! Тем более что на складах полка за пятьдесят лет скопилось такое огромное количество старого и
нового оружия (даже танки ИС-3!), что можно было вооружить в случае войны две дивизии.
Тогда в округе и придумали спасительный вариант — развернуть полк (отмобилизовать) в дивизию, убедить Генеральный штаб в жизнеспособности части и необходимости ее существования, постараться выбить деньги на ремонт.
А в случае сохранения УРа начались бы работы по реанимации
полутора сотен фортификационных сооружений: дотов, артиллерийских капониров, полукапониров. Помимо этого требовалось спилить вокруг них тысячи гектаров леса, заменить
электрические и телефонные кабели, трубопроводы и т. д.
Подсчитали московские военные чиновники — прослезились, даже без хищений и воровства нужен миллиард (на
миллиард советских рублей можно было построить пару
атомных ракетных подводных лодок)!
Сухопутные генералы
все же пошли на доклад. В Совете министров перед представителями военного ведомства покрутили пальцем у виска,
дали понять, что «динозавр» должен благополучно умереть
от старости, и план восстановления укрепрайона отправили
пылиться в архив. А вот менее расточительные, но все же
крайне затратные учения почему-то не отменили, и подготовкой к ним загрузили пулеметный полк.
Офицеры паниковали, ожидая прибытия комиссий из различных ведомств и управлений. Строительство лагерей близилось к завершению, полигоны обновили, имущество вывезли в лес, работа велась даже в последние часы. Наконец объявили о «начале войны», прозвучала условная тревога, и
военные комиссариаты города приступили к своим обязанностям по формированию соединения.
Свою задачу военкоматы выполнили количеством успешно, но вот качеством…
Военкоматчики нагнали десять тысяч
гражданских мужиков в лесные пункты сбора, свезли в автобусах и на грузовиках отловленный полупьяный и ошалелый
контингент, а командиры напомнили цивильным «шпакам»,
почем фунт лиха и что они по-прежнему, на случай войны,
являются пушечным мясом.
Офицеров-танкистов, призываемых из запаса, комбат Туманов, начальник штаба Шершавников, Громобоев и командиры рот в течение года тщательно отбирали по документам,
командиры рот фильтровали и зачищали списки сержантов
и солдат, отбраковывали судимых, клиентов психоневрологических диспансеров и постояльцев ЛТП. Но, как ни старайся вчитываться в бумажки, пока вживую не познакомишься
и не поработаешь — пустое дело этот отбор по характеристикам. Хотя после формирования роты водителей на уборку
урожая Эдуард стал неплохим физиономистом и если в личном деле было фото, то, глядя на него, он почти безошибочно
определял, стоит ли с этим типом работать на развертывании.
Почти не промахивался и не ошибался, кто перед ним: пьянчуга, дебошир или добросовестный трудяга.
В первый день сумели набрать полный комплект офицеров, познакомиться, поставить задачи по сплачиванию воинских коллективов. С командирами было проще и менее
хлопотно — всего-то сотня человек. В этот же день штатные
механики-водители и офицеры под командованием Изуверова совершили марш от железнодорожной станции на танках в полевой лагерь, не загубили ни одной машины. Уже прогресс!
Во второй день мобилизованный транспорт доставил
солдат и сержантов. «Партизан» строили, считали, затем
они перекуривали, вновь строились, вновь считались, а под
вечер разместили в полевые казармы-«чумы», организовали
несение службы: караул, дежурство по парку боевых машин,
наряды по батальонам и в столовую. К исходу дня комбат,
точнее, комполка Туманов и его заместители валились с ног.
Ночью в палатках началась масштабная пьянка, ведь
«контингент» прибыл в лес не с пустыми руками. Конечно,
офицеры военкоматов проводили предварительный досмотр
перед погрузкой в транспорт, изымали найденное спиртное,
потом по прибытии в лагерь «партизан» вновь проверяли
строевые командиры, принимая бойцов по описи, поэтому
к концу дня в штабе полка скопилось примерно полсотни
конфискованных бутылок с горячительными напитками.
Но, как говорится, голь на выдумки хитра (взрослые мужики, а вели себя как дети!), и самые находчивые замаскировали спиртное под компоты, лимонады и квасы.
Многим пойла не хватило, и сумерками из палаток в разные стороны устремились гонцы. Кто-то сделал закладки-схроны на стоянках транспорта во время перекуров, к кому-то должны были приехать гости, отдельные продвинутые
знатоки местности помчались к торговым точкам в окрестностях. Часть гонцов удалось перехватить и вернуть в палатки, с матом и руганью, угрозами наказания, но изловленные, выждав некоторое время, с маниакальным упорством
вновь бежали в поселок.
Утреннее построение напоминало развод в вытрезвителе.
Над вытоптанной поляной, заменявшей плац, стоял тяжелый винно-водочный дух. Туманов с досадой крякнул и
объявил строевую подготовку, дабы народ продышался и
начал соображать. Затем были проведены в ротах беседы,
инструктажи по мерам безопасности, составлены списки, собраны подписи, вновь инструктажи и вновь подписи. В первую очередь противопожарные меры, затем медико-санитарные, эпидемиологическая профилактика, при работе на
технике, во время стрельб, всего более десятка списков со
сбором автографов. Главное дело — обезопаситься (как говорится, прикрыть за@дницу) от преследований прокурора в
случае чего…
Ближе к вечеру Туманов вновь назначил офицеров в патрули, чтобы отлавливать желающих продолжения банкета.
Однако, как выяснилось, опоздал, гонцы были высланы
много ранее, но и патрули не дремали и на тропинках сумели перехватить часть горячительных напитков.
С началом стрельб и вождения танков, занятий по тактике с пьянством бороться стало полегче, да и запас денег
у «партизан» подошел к концу. В выходные начали проситься на побывку, но отпуска и увольнения не предполагались.
Самовольщиков и беглецов Туманов вылавливал лично, с
десяток нарушителей выгнал из лагеря, сообщил на работу
о пьянстве и прогулах. К следующим выходным решили
этот процесс упорядочить и систематизировать и отпустить
из каждого взвода по нескольку человек.
Возвращающихся из увольнения бойцов командиры
встречали на дальних подходах к лагерю и изымали водку
(никто благородное шампанское или вино не привозил).
Один нахал начал сопротивляться, Шершавников схватил
«партизана» своей мощной лапищей за шкирку, выхватил
авоську с бутылками и саданул о деревянную стену казармы. Собутыльники из его роты, наблюдавшие эту трагическую сцену, взвыли от возмущения, но делать нечего, ушли,
ропща, восвояси. Удивительное дело, но пара бутылок в
авоське не разбилась, и усталые офицеры после отбоя прикончили их, сбрасывая накопившееся напряжение.
Эдуард, выслушивая по утрам доклады подчиненных,
каждый раз с изумлением и недоумением откликался на новую должность — заместитель командира полка. Да, именно
так! Ах, какой карьерный взлет! Еще шесть лет назад был
курсантом — и вот уже руководит полком… Было заметно,
что и Туманову лестно слышать наименование новой должности, тем более он уже давно мог реально командовать настоящим, а не потешным полком, если бы не зависимость
от зеленого змия.
Три года назад молодой и перспективный
выпускник академии, он был назначен заместителем командира танкового полка, но, получив власть и некоторую свободу действий, подполковник стал дурковать, в служебное
время частенько прикладываться к стакану. И вот однажды,
крепко набравшись на полигоне, он выпал из служебной
машины прямо под ноги проверяющему руководству: начальнику политотдела и заместителю командующего армией. На этом карьера Туманова пошла под откос, и возможно,
навсегда. В те тяжелые для него дни политработники с наслаждением поплясали на костях провинившегося офицера,
поэтому он на дух не переносил любого носившего это звание, даже Эдика терпел с трудом. Практика в должности
комполка давала Туманову последний шанс реабилитироваться и вновь попасть в служебную струю, и он старался
вернуть утраченное доверие.
Развернутые полки ежедневно и не по одному разу проверяли офицеры штаба округа и московские чины, сменяя
друг друга. Постепенно к ним привыкли и уже не переживали, не суетились при виде генералов и полковников. Однажды утром в лагерь нагрянула толпа разъяренных руководителей во главе со старым знакомым — генералом Никулиным.
Полк в тот день проводил боевое слаживание, и намечались
ротные тактические учения. Командир попытался доложить,
но генерал с порога, не здороваясь, объявил об отстранении
Туманова и Громобоева от исполняемых должностей и назначении служебного расследования.
— В чем наша вина? — не понял Туманов и нахмурился.
— Убийцы! — выкрикнул генерал и подбежал к подполковнику, брызгая слюной прямо в лицо. — Разгильдяи! Вы
не способны управлять полком! Банда, а не танковый полк!
То ли дело ваши соседи артиллеристы — молодцы!
— Не понял! — разозлился комбат. — Кого мы убили?
— Ваш солдат погиб на просеке! Он шел на станцию, его
убило током! Почему не доложили?
— У нас все на месте! — попытался было встрять Громобоев, но получил гневную отповедь:
— Молчать! С вами сейчас не разговаривают! Будем говорить в другом месте, в политотделе! — оборвал его генерал.
— Да как фамилия солдата? — вновь сделал попытку
разобраться Туманов.
— Рядовой Антоновский Василий Иванович, — прочитал
в блокноте один из полковников свиты. — Водитель.
Туманов скосил глаза на Шершавникова, тот пожал плечами и зашелестел списками. Пока генерал топал ногами и
распекал офицеров, Василий несколько раз пролистал список полка и пришел к выводу — начальство ошиблось.
— Разрешите доложить, товарищ генерал, — попытался
сказать майор, но был резко оборван:
— Вы кто?
— Начальник штаба.
— Бывший! Вас я тоже отстраняю!
— Но мы не виноваты! У нас нет солдата по фамилии
Антоновский! — воскликнул начштаба.
— Как это нет? Он погиб рядом с вашим лагерем! Нам
доложили из отделения милиции.
— Может быть, и рядом! А может, он заблудился, заплутал по дороге, но этот солдат не наш!
— Вам не удастся скрыть преступление! — снова взвизгнул генерал.
— А чего нам скрывать? Проверяйте! — Майор выругался и швырнул на стол штатно-должностной список.
— Вон отсюда! — рявкнул генерал и выгнал Шершавникова, однако после того, как майор ушел, генерал все же распорядился проверить бумаги.
Через некоторое время выяснилось — начальник штаба
был прав, солдат с такой фамилией в штатном списке полка
не числился. Генерал велел объявить общее построение, свита пробежалась по батальонам и ротам, проверили — все солдаты были в строю.
— Так чей же Антоновский? — Генерал сбавил тон, он
был явно раздосадован, что танкисты невиновны, наказать
их не за что и ненавистный ему Громобоев сумел выкрутиться. — Я вас спрашиваю! Подполковник Туманов, что вы
молчите? Откуда взялся в вашем лесу чужой солдат?
— Не могу знать! Вы нас отстранили от должностей! —
гаркнул Туманов.
— Хватит фиглярствовать и ерничать! Я погорячился,
пока отменяю свое распоряжение. Ну? Что молчите?
Что мог сказать комбат? Видимо, кто-то из соседей недосчитался этого бойца и пока еще находится в неведении
о жертве. Полковники мигом запрыгнули в уазики и помчались по другим частям, а генерал произвел для вида
инспекцию. Раз уж приехал — надо поработать. Объявил
устный выговор Громобоеву за необновленную наглядную
агитацию, велел съездить к майору Веселовскому и поучиться работе. Начальника штаба пожурил за неопрятный
внешний вид караульных и дневальных. Тем временем нашли «хозяев» бойца, ими оказались расхваленные артиллеристы.
Ротные тактические учения завершились, предстояло
провести батальонные учения со стрельбой штатным снарядом, и на этом планы занятий будут выполнены.
Офицеры
были на взводе и напряжены до предела, работали почти на
грани нервного срыва. Внезапно вновь примчалась целая
толпа штабных, которые, выскочив из машин, зашумели, заверещали, как стая ворон.
— В чем дело? — разозлился комбат. — Завтра у нас
стрельбы, а вы нам мешаете работать.
Старый знакомый, полковник Алексаненко, пояснил:
— Мы прибыли со служебной проверкой и по результатам примем решение: кого снять с должности, кого лишить
звания, а кого отдать под суд!
— Начинается, — простонал комбат. — Что опять стряслось?
— Убийцы! — только и успел сказать проверяющий, как
Туманов схватил его за грудки и крепко тряхнул.
— Думай, о чем говоришь, прежде чем ляпнуть глупость!
Что за новая хренотень?
— На дороге за поворотом грузовиком насмерть задавлен
солдат. Шел пьяный к электричке, попал под колеса.
— Фамилия? — прорычал Туманов.
— Сергейчук.
— Начальник штаба, проверь списки, есть ли у нас такой
боец! Если нет, я вышвырну этого хлыща в окно.
Полковник побледнел и стал озираться по сторонам, ему
явно не хотелось быть выброшенным через окно штабного
кунга на глазах у «партизан».
— Позвольте, но он погиб в вашем районе!
— А мне наплевать! Я уже готов сам сбить машиной
кого-нибудь из штабных или переехать на танке! У меня
завтра стрельбы, понимаете? Со слабо обученными гражданскими людьми! И гранатометание боевыми гранатами!
Начальник штаба вместе с помощниками быстро просматривал штат полка и не находил погибшего. Алексаненко
начал бочком двигаться в сторону выхода.
— Вы куда, товарищ полковник? — с угрозой в голосе
прорычал Туманов.
— Мне надо доложить… мне надо уточнить…
— Так надо вначале уточнять, а потом нервировать! Вот
привязались к нам — пытаетесь выдать желаемое за действительное?
Но полковник уже не слышал, а вприпрыжку бежал к
служебной машине. Увы, начальство опять ошиблось: вновь
не повезло любимчикам начальства — артиллеристам…
План проведения учений пулеметным полком, превращенным в полнокровную дивизию, был более или менее успешно
выполнен, и до завершения мероприятий оставались всего
день, ночь и еще день, и тут войска подвела погода, которая
долго благоприятствовала. Начало осени выдалось хорошим,
более-менее сухим (мелкие моросящие дожди не в счет, к ним
жители столицы болот и хлябей терпимы и привычны), на
дворе был конец ноября, ночами случались заморозки, но дни
хоть и были хмурыми, на землю до этого не выпало ни одной
снежинки. И вдруг небо моментально заволокло темными
тучами, посыпало, закружило, замело, начался сильнейший
снегопад, который не прекращался три дня. Тропинки и дороги замело, солдаты не могли выйти из палаток и дурели от
безделья. С ними проводили беседы, читали лекции, но всем
было понятно, что дело идет к завершению.
День окончания учений был самым ужасным. Утром полевые кухни едва удалось разогреть, повара с трудом сумели приготовить чай. Хлеб с маслом и чай? А где каша? Назревал голодный бунт, началась анархия. После завтрака
старшины попытались организовать сбор имущества, но насквозь промокшие и промерзшие «партизаны», обозленные
тяготами армейской жизни, побросали вещи в снег и разбрелись кто куда: одни к электричке, другие на остановки
автобуса или к попуткам.
— Стоять! Всем назад! — кричал комбат, тщетно пытаясь
остановить «анархистов». — Документы никому не выдам!
— Выдашь, куда денешься, в полку сами заберем, — ехидно ответил ему пробегавший мимо плюгавый солдатик.
— А то и бока намнем, — пообещал другой, фигурой покрепче, — кончилась ваша власть…
Вскоре поляна-плац напоминала картину разгрома и паники первых месяцев войны в сорок первом году: сапоги,
шапки, котелки, скомканные шинели — все валялось беспорядочно, кучками, словно под ними была тысяча трупов
уничтоженной армии.
Миновал час, и лагерь полностью опустел. Призванные
из запаса офицеры некоторое время попытались помогать,
но потом один за другим тоже тихо слиняли (что нам, больше всех надо?), остались только кадровые офицеры, прапорщики и срочники, которые пытались спасти дорогостоящее
имущество. Осеннее развертывание полка, которое началось
более или менее успешно, завершилось почти полной катастрофой, не в военном, конечно, плане, а для тылов.
Командир полка Плотников, словно император Наполеон, объезжал покинутые лагеря, хмуро окидывал заснеженные полигоны, и его душила бессильная злоба. Обстановка
была гнетущей, напоминала катастрофу великой «двунадесятиязычной» армии. Конечно, позднее победные реляции
были составлены, направлены в верха, но финал был скорее
переправой при Березине, чем победой при Аустерлице.
Имущественные потери удалось частично скрыть, что-то
спасли, что-то списали (прапорщики ковыряли сугробы до
самой весны, собирая вещи), а командование округа поставило пулеметному полку (уже не дивизии) за учения положительную оценку.
После окончания никому не нужных учений возобновилась обычная, тихая, рутинная служба: утреннее построение,
легкая перебранка начальников, постановка задач. Далее неторопливый перекур, и по казармам. Пулеметный полк тем
временем начали активно реорганизовывать: укрепрайон
консервировать с последующей ликвидацией (этот процесс
пошел сам собой, особенно с началом массового выделения
жителям города земельных участков, в том числе участков
вместе с дотами и артиллерийскими капонирами), а офицеров разгонять кого куда. Одним нашли должности на создаваемой базе, причем с повышением в званиях, другие
ушли на пенсию, третьи отправились в дальние гарнизоны
и тоже с повышением по службе.
Инженеры и технари неторопливо передавали технику,
тыловики списывали имущество, секретчики ликвидировали ставшие теперь ненужными документы. Громобоев выпал
из обоймы. Политическое начальство (очевидно, благодаря
стараниям генерала Никулина) на период реорганизации
вывело его за штат, и капитану оставалось ждать решения
своей судьбы (хотя после окончания учений его аттестовали
на вышестоящую должность). Что дальше?
Этот гарнизон Эдуарду нравился, покидать его не хотелось: коллектив хороший, завел много друзей, служба вполне нормальная, не утомительная. Но, увы, полк окончательно попал под сокращение, и из некогда боевой единицы
делали тыловую базу хранения вооружения и техники.
Наступило безвременье. На душе было тревожно, в какую-то
тмутаракань с маленьким ребенком отправляться не хотелось, личная жизнь вроде бы только начала вновь налаживаться.
Обычно после построения части Громобоев от нечего делать садился за стол в канцелярии и гонял шеш-беш то с
командирами рот Демешеком или Меньшовым (этим капитанам предстояло убыть к новому месту службы) или с Тумановым. Так коротал время до обеда, протирал штаны,
чтобы отметиться на службе. А после обеда капитан исчезал
по своим личным делам.
Громобоев продолжал тайно ходить на политические собрания, посещать закрытые диспуты подпольных экономистов-рыночников, участвовать в шумных митингах и манифестациях. От безделья он днями и вечерами шатался по конференциям, дискуссиям, лекциям…
Постепенно политика захватила, увлекла и затянула
Эдика в свой водоворот нешуточных страстей. Ведь весь народ в те годы ни о чем другом, помимо политических тем,
в кабинетах и курилках почти не говорил: судили, рядили,
спорили до хрипоты, хватали друг друга за грудки, когда
страсти накалялись, и не находили иных аргументов в дискуссии. Даже похабные разговоры о женщинах прекратились.
Теперь Громобоев ознакомился с программами большей
части общественных движений. Никакого будущего у большинства этих карликовых партий не намечалось, и для реальной карьеры или политических дивидендов предпочтительнее было бы вступить в какое-то новое движение, созданное спецслужбами и облюбованное властью.
Но общаться с декоративными, марионеточными политиками Эдуарду было мерзко и противно. Однажды на митинге он наблюдал и слышал одного такого крикуна: юриста
и сына юриста. Не нашел ничего привлекательного ни в
нем, ни в его программе: мордатый, холеный, наглый, хам,
да при всем при том несет несусветную чушь. Политическая
антреприза одного актера. Странное дело, но политическая
тусовка этого юриста обеспечена на высоком уровне: охрана,
транспорт, денежные средства, печатные органы. Будь Громобоев циником, карьеристом и негодяем, он бы первым в
эту либеральную партию записался. Но от нее за версту
пахло охранкой.
Тогда Эдуард кинул взгляд в противоположную, как ему
показалось, сторону. Крайне правую нишу политического
поля занимали «Памятники». Еще одна мерзость. Сплошной
безмозглый оголтелый национализм и антисемитизм, выплеснувшийся из мутного застойного болота. Когда болото
реагирует на что-то постороннее, то выделяет обильные газы.
А еще «Памятников» можно было ассоциировать с душком
из выгребной ямы. Эти мордатые ребята явно подкармливались властями — видимость демократии и плюрализм мнений
и одновременно угроза приличному обществу и иностранцам:
смотрите, кто может прийти вместо нас! Бойтесь!
Эдуард прошелся по кругу, по всем митингам, явкам,
сходкам, маршам, демонстрациям и в результате не нашел
ничего более приличного, чем посещаемый ранее Народный
фронт.
Большая часть демократов — люди порядочные и
интеллигентные, сплошь младшие и старшие научные сотрудники, поэты, журналисты, инженеры, кочегары, истопники, ночные сторожа и экономисты.
Весьма увлек Эдуарда своими зажигательными речами
один такой моложавый, огненно-рыжий, чубатый (капитан
случайно попал на закрытый научный и почти подпольный
диспут). Говорил этот экономист красиво, убедительно, обещал манну небесную, стоит только сменить правящий режим, отменить командно-административную систему, ввести рынок…
«Хм, рынок… — недоверчиво про себя ухмыльнулся
Эдик, — видали мы этот рынок! Там армяне такие цены держат — не подступишься! Мясо с рынка — втридорога, фрукты — кусаются, о рыбе нечего и говорить…»
Громобоев мужественно высидел весь экономический
диспут в небольшой аудитории Дома творчества и под конец мероприятия уже уяснил, что рынок — это не «толкучка» и не «базар», а экономическая система. А он-то по наивности подумал, что этот рыжий решил ввергнуть страну
в какие-то первобытно-общинные отношения, в натуральное
хозяйство. Оказалось, рынок — это путь в капитализм!
— Государство не в состоянии обеспечивать достойной
зарплатой всю страну! — вещал рыжий, встряхивая густым
чубчиком. — Оно может держать население только на пособии. Плановая административно-командная экономика изжила себя еще сорок лет назад, страну спасли нефть и газ
Тюмени! Этот экономический труп регулярно подпитывается нефтедолларами. Но стоило нефти подешеветь и добыче упасть, как страну затрясло.
— Но ведь раньше все было в магазинах! — задал вопрос
кто-то из зала. — Куда товары исчезли?
— Нас надломила гонка вооружений, помощь братским
народам Азии и Африки, странам социализма, финансирование и содержание коммунистических партий, и особенно
война в Афганистане! Экономика Советского Союза составляет всего десятую часть объема американской экономики,
но мы постоянно пытались достичь паритета в вооружении.
Но если раньше оборонка занимала примерно треть объема
экономики, то с приходом в Министерство обороны бывшего производственника Устинова военный заказ превысил
все мыслимые пределы. Предположим, заводы произвели на
миллиард продукции, рабочие получили зарплату, положили деньги на книжку или пошли в магазины, а товаров в
магазинах всего на полмиллиарда, а то и того меньше. Танки, ракеты, подводные лодки кушать и носить не будешь!
Построили десять тысяч ракет, создали десятки тысяч ядерных боеголовок и больше трехсот атомных подводных
лодок, больше восьмидесяти тысяч танков, десятки тысяч
самолетов. Уголь, руду, нефть добыли, выплавили чугун,
сталь, произвели военную продукцию, но это ведь не товары! И вдобавок тьму оружия подарили «друзьям», дали
как бы в кредит, в основном безвозвратно. Необеспеченный
товарами денежный навес у населения накопился в триллионы рублей. Продукция страны неконкурентоспособна на
мировом рынке, технологически мы отстаем на десятки лет.
Сельское хозяйство загублено, запущено, развалено — ежегодно закупаем пшеницы больше двадцати миллионов тонн!
Либо пушки — либо масло! Демилитаризация экономики,
рынок, приватизация!
— И что же надо сейчас делать? — спросил скромный
худощавый парень в очках.
— Лишние и не обеспеченные товарами деньги у населения
необходимо срочно изъять, а экономику заставить работать.
Ведь повсюду не товарно-денежные отношения, а бартер,
между предприятиями, между отраслями, между областями и
республиками. Бартер, бартер, всюду бартер! Запретительные
барьеры, торговля с зарубежными государствами парализована, опущен «железный занавес». Нужно сократить армию, сократить чиновников, сократить государственные расходы,
особенно военные, заморозить стройки века.
— И как же можно изъять деньги у населения? — опешил
Эдик.
— По-разному: по-хорошему или по-плохому, но все равно
любое решение будет за счет народа. Можно провести деноминацию рубля, можно заморозить вклады, это конфискационный путь, а можно продать людям землю, магазины, заводы,
излишки мобилизационных ресурсов. Провести приватизацию плохих предприятий…
Рыжий отхлебнул из стаканчика водички и еще в течение часа отвечал на нескончаемые вопросы из зала. Эдуард
покинул собрание в смятении.
«Как же так? За что деды воевали и кровь проливали?» — мучительно размышлял капитан. Ведь всю сознательную жизнь его приучали и готовили к борьбе с загнивающим капитализмом и империализмом, и вот этот рыжий
решил его втянуть в проклятый капиталистический образ
жизни? Предлагает стать буржуином?
С рыжим экономистом на встрече дискутировало несколько молодых экономистов, лет под тридцать и чуть за
тридцать, кто-то соглашался, кто-то не соглашался и гневно
обличал, кто-то яростно защищал. Случись это мероприятие
года три-четыре назад, Эдик без раздумий швырнул бы в
них гранату и добавил автоматную очередь по этому рассаднику ревизионизма, мелкобуржуазному гнезду. Капиталистическое сборище!
Но за последние годы Громобоев успел вкусить и был
сыт по горло прелестями плановой социалистической экономики: очереди, талоны, купоны, повальный дефицит. Из
командировки на уборку урожая он вынес главную мысль —
сытой этой стране не бывать, потому что если и вырастят,
то не могут убрать и сохранить. Сплошное «без» или «бес»:
бесхозяйственность, бездорожье, безденежье, безмозглость,
безумие, бесправие. И так далее.
«Ну ладно, рынок так рынок, лишь бы лучше жилось и
магазины наполнились товарами, — бурчал себе под нос
Эдуард, шагая с собрания по заваленной снегом дорожке. —
И верно, что хорошего мне, рядовому гражданину, от этой
системы, в которой ничего невозможно купить и следует все
товары доставать? Понаделали талонов и купонов, а теперь
мучайся с ними. Вчера ходил отоваривать тещины талоны
на мыло, стиральный порошок, сигареты, спички, мясо, колбасу, сыр… Целый список! Приволок целую сумку мыла и
порошка, еле дотащил. Зачем? Набрал впрок. Но ведь прочих товаров из талонного списка не было. Рачительная теща
добытое добро засунула под ванну. Кладовка была переполнена закупленным разным нужным и ненужным товаром.
Все исчезло с прилавков, трудно что-либо достать законопослушным гражданам: нет ни колбасы, ни мяса, ни сыра,
ни водки, ни сахара. Где же закрома Родины?»
Придя в согласие с собственной совестью по поводу отмены социализма и ликвидации советской власти, капитан
еще решительнее зашагал к станции метро.
Политуправленцы почти месяц мурыжили Громобоева.
На должность подполковника сумасшедшего (по общему
мнению руководства) капитана, само собой разумеется, не
утвердили, а чтобы куда-то пристроить заслуженного ветерана-орденоносца (жаль, но просто так ни за что из армии
не уволить), в конце концов велели оформлять документы
и готовиться к поступлению в академию.
Николай Прокудин. Редактировал BV.
======================================================
Желающие приобрести роман "Морская стража" обращаться n-s.prokudin@yandex.ru =====================================================
Друзья! Если публикация понравилась, поставьте лайк, напишите комментарий, отправьте другу ссылку. Спасибо за внимание. Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно! ======================================================