Публикуем эссе лауреата XIII Международного литературного тютчевского конкурса «Мыслящий тростник» Сергея Колесникова из Белгорода. Сергею Александровичу присудили вторую премию в номинации «Философское эссе».
Над человеком сегодняшнего дня с особой остротой и натиском зависает неизбывный вопрос – вопрос, задаваемый Богом еще в Эдеме: «Где ты?» (Быт. 3:9).
Мы все сегодня находимся под этим рокочущим в своей суровости и милости вопросом.
Мы рассматриваем себя сквозь переливающиеся грани Божественного вопрошания, оглядываемся вокруг, стремясь найти себя, – и находим… пустоту! Утрата оснований, растворение начал, расширяющееся ничто, крушащая неопределенность, врывающееся отсутствие – все наваливается лавинообразным потоком в сознание человека, потерявшего ответ на заветный вопрос, человека, потерявшего себя в хаосе вещей и идей, лиц и концепций.
Книги, открываемые нами, перестают звучать мелодиями светлых ожиданий и внутреннего покоя. Картины, ранее высвеченные изнутри, теряют проникновенный свет, их мудрый цвет рассыпается в прах. Музыка останавливается на полпути, звуки симфоний и элегий осыпаются, подобно сухим листам, – лишь шелест, невнятный шепот, сухое шуршание трущихся друг о друга терций и квинт…
С этого мига прохождение по аллеям Эдема превращается в блуждание по темным лабиринтам свирепых вопрошаний, где слева бьет наотмашь вопрос «Когда умрет человек, то будет ли он опять жить?» (Иов. 14:14); а справа – беспощадным апперкотом! – «Что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную?» (Лук. 18:18). Вопрос «что делать» теряет школьно-дидактический характер, теперь это вопрос, прогрызающий нас изнутри, выедающий наши надежды и мысли, наши чаяния и ожидания.
Пустота обступает нас, мы вступаем в пустоту, пустотой начинаем мерять наши шаги, в пустоте исчезают наши сердца!
…И вот здесь, именно в этот момент самого тяжелого вопрошания, самого разрывающего спрашивания с самого себя, в кульминации дурной бесконечности гнетущего монолога распадающегося сознания – «где же я?», «кто же я?» – в этот момент перед нашим читательским взором появляется сборник стихов Федора Ивановича Тютчева.
Растленье душ и пустота
Что гложет ум и в сердце ноет, —
Кто их излечит, кто прикроет?...
– эти поэтические строки великого русского поэта становятся мудрым зовом к обретению долгожданного выхода, к воскрешению того, что казалось навсегда потерянным и растраченным.
Сборник стихов с вычерненными заглавиями «Живя, умей все пережить…» или «Есть час, в ночи, всемирного молчания…» распахивается сам собой, словно раскрывается твердая ладонь верного друга, словно вспыхивает долгожданная заря нового мира, где явлены будут «новое небо и новое земля». И мы начинаем с трепетным ожиданием ощущать приближение заветного ответа на мучительные вопросы:
Кто их излечит, кто прикроет?
Ты, риза чистая Христа…
Так начинает звучать живительный гимн стихотворений Тютчева, гимн, скользящий над омутами наших заблуждений и слабостей, гимн, изгоняющий тени смертные. В поэзии Тютчева, как в каждом подлинно духовном гимне, соединяются верность отеческой традиции целостность обретаемого новаторства, заложены четкий духовно-нравственный результат и предзадан способ видения реальности.
Через Тютчева в современность возвращается тональность религиозного гимна, мы вновь научаемся слышать забытые гимнографические обертоны – в их призывах к смиренному славословию («Слава в вышних Богу») и возвышенной похвале («Хвалите, отроки, Господа»). Никто, пожалуй, кроме Тютчева, не способен настроить свою поэтику на такую своеобразную «ипофонную» мелодику, когда отдельные строфы выговариваются/выпеваются одиноким печальным человеком, а затем – в припеве! – вступает хор, напоминающий о величии мироздания и вселенском милосердии, напоминающий, что на той стороне привычных вещей открывается извечное присутствия добра и блага.
Практически каждое стихотворение Тютчева может быть считываемо в тонике «светильничного благодарения» (Василий Великий), звучащего в благодатности утихающих сомнений и тревог. Через неразрывное слияние в тютчевской поэзии тихого света и мудрого слова происходит поэтическое Богопознание, раскрывающее перед человеком возможность заговорить о Боге, заговорить с Богом.
Устремленность тютчевского слова к Божественному уподобляется ангельскому возлетанию-служению, в котором само движение сквозь хрустальные сферы становится вселенским славословием Бога. В преодолении «земной плоти» поэтическое слово Тютчева напоминает о подлинной значимости человеческой речи, чье главное предназначение «славить Господа, призывать Его имя» (Ис. 12:3). Смысловые гармонии таких стихотворений, как «Над этой темною толпою», «Когда на то нет Божьего согласья», «Последний катаклизм» и многих других, начинают переплетаться с небесной акустикой, дающей поэтическому слову право зазвучать на самых верхних уровнях Божественного бытия.
Небеса распахиваются в поэзии Тютчева, небеса начинают проступать и наступать в наш земной мир, являя все великолепие хрустальных, зеркальных, сапфировых оттенков небосвода, максимально близкого к Богу. Слово поэта преображается в лествицу, возносящую наше читательское восприятие в реалии иного небесного мира. Небо, просвечивающиеся за каждой поэтической строкой Тютчева, – это «новое небо», простирающееся над «новой землей», это жилище спасенных, в котором читаются книги с именами, записанными на небесах.
Акустику новых небес использует Тютчев для научения новому взгляду – взгляду на Другое, мудро открывая читателю спасительный навык видеть Другое:
Другую видим мы природу,
И без заката, без восхода,
Другое солнце светит там…
Воздух, в котором движутся слова Тютчева, преображается в «другое» состояние. Теперь в воздухе, пропитанном фимиамом тютчевских рифм, накапливаются главные сокровища души: сокровища непогибающие, сокровища, созвучные и со-местные с нашими сердцами. Совершенство и красота поэтического слова Тютчева напоминает о небесном месте славы, в которое возносит воздушный поток тютчевских слов каждого, кто искренне прикоснется к его поэзии.
Тютчев научает главному: человеческое слово способно открыть свою родственность Божественному слову. Однако для этого требуется перенастроить весь лад своего сознания на тональности Священного Писания, где человек и Бог встречаются на великих страницах. Тютчев в своем поэтическом наследии ярко и образно реконструирует такую библейскую встречу «лицом к лицу» с Божественным, предлагает принять читателю-современнику на себя статус участника диалога с Божественным. В этом еще одна грань уникальности тютчевской поэтики: он переносит читателя в ситуацию Богообщения, и, самое главное, милосердно и мудро подсказывает, на каком языке говорить с Богом.
Когда Тютчев в тональности пророка восклицает:
Мы верим верою живою,
Как сердцу радостно, светло!
Как бы эфирною струею
По жилам небо протекло…
– то в этих словах надо расслышать важный урок: небо должно войти в человеческую плоть, небеса и кровь родственно соединимы, и только в таком теле возможен язык, достойно соответствующий уровню диалога с Божественным.
Слово, которое произнесено телом, открытым небесам, – таков статус поэта, воплощенного в поэзии Тютчева. Акустика небес и есть основание для тех высот, на которые поднимается тютчевское слово. В его верности небесному происхождению поэзии заключено позволение вернуть поэзии ее изначальный смысл, смысл делания (ποίησις, ποιέω, делаю) подлинно нового.
Слово Тютчева создает настоящее новое – то, что всегда останется новым в бьющемся ритме поэтических строк и в величии разворачивающихся поэтических фигур. Поэтика Тютчева – это поэтика «пропитывания» Божественно-новым всего личного опыта, всего поэтического состава.
Видеть мир через призму Бога, видеть мир в Боге, а Бога в мире – это и означает вчитывание в тютчевские строки. Тютчев научает лицезреть Бога, рассказывает о своем поэтическом опыте Богообщения, показывает место присутствия Бога, повествует о встрече с Божественным:
Он милосердный, всемогущий,
Он греющий Своим лучом
И пышный цвет на воздухе цветущий
И чистый перл на дне морском!..
И здесь поэт указывает на важнейшее, с его точки зрения, качество Бога, которое явлено в красоте Божественного присутствия.
Соната присутствующей Красоты придает поэтике Тютчева необычайно выразительный смысловой характер. Открытость тютчевской поэзии красоте распахивает новые горизонты человеческого взгляда на мир – впереди начинает сиять зовущий простор любви к красоте, о силе воздействия которого еще Макарий Египетский говорил, что человек любовью к красоте «связан и упоен ею, погружен и отведен пленником в иной мир». Тютчев являет особую поэтическую решительность, которая требует смелости всматривания-вслушивания в обертоны Прекрасного. Это уникальная поэтическая смелость, выраженная в умении поэта быть готовым к принятию красоты Бога. Рождается такая готовность принятия из ощущения глубинной радости, скрытой в Божественном явлении, – так в поэтике Тютчева раскрывается «полнота радостей пред лицом Твоим» (Пс. 15:11).
Когда пламенной струею
Сверкают гордо небеса,
Над озаренною землею
Не Бога ли блестит краса?..
Без веры в Бога — мимо, мимо
Промчится радость бытия!..
Пошлет ли Он огонь без дыма?
И дым пошлет ли без огня?»
Самые глубокие стихотворения Тютчева – это стихотворения-портреты, стихотворения-иконы, на которых проступает красота Божественного лика. Прекрасное осознается в своей вселенской масштабности только в свете Божественной красоты, и Тютчев не устает напоминать об этом.
Мир, созерцающий красоту «лица Твоего», – таков поэтический мир Тютчева.
Все лучшее там, светила шире —
Так от земного далеко…
Так разно с тем, что в нашем мире —
И в чистом пламенном эфире
Душе так радостно легко.
В свете Божественной красоты меняется все – время и пространство, люди и вещи, идеи и надежды, печали и радости.
В стихотворных строках Тютчева открывается неповторимая композиция времени и красоты. Красота и время идут рука об руку, поднимаясь по лествице строф тютчевских стихотворений. Время для Тютчева – прекрасно, но это отсвет Божественной красоты, которая вызревает на гранях времени. Божественная красота неожиданно проступает на мгновениях человеческого времени, и тогда поэтическое время – время «любимых очей», «младенческих первоначальных лет», «хрустально-лучезарных вечеров», «медовых полей» – становится по-настоящему прекрасным.
В длящемся времени поэтического произведения проявляется истинная Божественная красота, разверзающаяся в ранах неподлинных красот и научающая – через стигматы страдающего прекрасного Бога! – полноте истины. Бог являет себя в стихотворениях Тютчева полнотой Красоты, Красотой самой красоты:
Чертог Твой, спаситель, я вижу украшен…
Повествование о красоте Божественного и есть высшая миссия поэзии, которую берет на себя со всей ответственностью пророка и смелостью художника Тютчев. Ритмичность строф Тютчева в паузах и ударениях настраивает на иной ритм мировосприятия, когда мгновения красоты прерывают монотонность повседневности. У Тютчева человек в ритме Божественных пульсаций предстает как призма великих вопросов, в свете которых отсеиваются второстепенные, «слишком человеческие» определения. Читатель, прикоснувшись через Тютчева к Божественной красоте, уже никогда не сможет забыть о зримости прекрасных слов, о выразительности средств языка, о глубине мысли поэта и о спасительном звучании поэтических строк.
Подлинно духовная красота призываема Тютчевым в мир через поэтическое осмысление, и результатом такого призывания становится благодарение за возможность восприятия красоты, возникновение радости от присутствия духовно-прекрасного в том поэтическом месте, где человек открывает себя Богу, встречается с Божественным. Контуры места встречи с Богом определяемы, в том числе, и контурами воспринимаемого прекрасного, и тогда поэзия Тютчева получает уникальную возможность преобразиться в жизнеутверждающий и благодарящий гимн, расширяет горизонты духовного восторга перед миром Божьим.
В блеске поэтических озарений Тютчев вводит читателя в реалии Откровения, подсказывает нужные слова, которые способны помочь в продвижении по пути Богопознания. Встреча с Богом, ожидающая человека, становится ближе и в то же время грандиознее после прочтения тютчевских стихотворений. Глубинный контур чаемой Встречи описываем стихотворными ритмами, в которых бьются библейские «блески молний», но и льются мелодии покоя и надежды.
Поэтическое богословие красоты, как и богословие чаемой Встречи, впаянные в поэтику Тютчева, неуклонно переходят в богословие Славы. Встреча с подлинно прекрасным преображает стихотворение в Творение, что требует смиренного служения и самоотверженного восхваления Господа: «…нужно служить Господу с радостью и ходить перед лицом Его с восклицанием» (Пс. 99:2).
Мы ждем и верим Провиденью:
Ему известны день и час,
– восклицает Тютчев, подтверждая свою верность прославлению Божественного присутствия и принимая свой поэтический труд как форму литургического служения.
Красота, приближающаяся Встреча, литургическая поэтичность, духовная визуализация поэтических образов, величие прославления – все это формирует фундаментальные основы духовной эстетики Тютчева.
Красота, ведущая к Встрече, обладает у Тютчева такой духовной мощью, что способна выводить его поэзию на космологический уровень. Христианская космология Тютчева поражает своим масштабом и размахом: через веру становится явленной «неразрешимая тайна» мироздания. Тютчев объясняет существование первооснов бытия их Божественной благословением, тем, что вселенная вся горит и переливается в лучах Божьего мира. Поэзия Тютчева настолько открыта Божественному присутствию, что впускает в стихотворные просторы своеобразную «логику». Тютчев писал в одной из своих статей: «Логика Промысла – словно солнце в судьбах мира; это – внутренний закон, управляющий событиями мира». Христианская космология Тютчева, воплощенная в его поэзии, передает «логический» опыт Божественной симфоничности, восстанавливает в правах литургическую поэзию, в которой заключена неизбывная память о целостности бытия, о взаимосвязанности бытия и Бога, связанности всего со всем – образа с образом, слова со словом, человека с Богом.
Неизбывным рефреном звучит в стихотворениях Тютчева утверждение-моление о величии Божественного присутствия, определяющего все бытие:
Великий Бог —
Жизнь миров и душ светило.
В поэтической вселенной Тютчева начинает звучать всестройное сладкопение, слушателем которого становится каждый открывающий его томик стихов.
В поэтике Тютчева возникает невозможное, возникает неразрывный союз метафоры и христианского космоса. Метафора выводится поэтом на космологический уровень, через поэтическую метафору оказывается скрепленным воедино весь мир, вся природа. Метафора, озаренная Божественностью, позволяет понять озаренную и согретую природу уже не как загадочного, вне-человеческого «сфинкса», а как «благовест всемирный». Природа, космос, вселенная, соединенные метафорой, обретают главное – душу, открытую для Божественной любви:
Не то, что́ мните вы, природа —
Не слепок, не бездушный лик:
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык.
Тютчев воссоздает некогда звучащее в святоотеческом наследии особую форму постижения мира – через «песнословие» Богу. Меняется не только природа, открывающая через славящую метафору свою подлинную принадлежность Божественному:
Когда пробьет последний час природы,
Разрушится состав частей земных;
Все зримое опять покроют воды,
И Божий лик изобразится в них;
меняется и поэтическое слово, повествующее о Божественной сущности природы. Поэтическая метафора научает новому мировосприятию, в котором открывается лазурная палитра смыслов, вселенская вознесенность, доверительная потаенность, просветляющая многозначность судьбы.
Метафора как единственная возможность что-либо рассказать о Божественном в полной мере используется Тютчевым для построения каркаса убедительности – убедительности в Божественном присутствии. Поэтическая метафора преображается в поэтическое богословие, где снимается бессвязная гамма смыслов и устанавливается выверенная система христианского миропонимания. Язык и мир становятся понятными и ясными, как гармония сил и законов Божиих, как надежда на спасение, как уверенность в милости Божьей.
День пережит – и слава Богу;
– возглашает Тютчев, и в этом заветном славословии явлены законы нового поэтического языка, способного рассказать о другом, Божественном мире. После прочтения тютчевских строк открывается другое зрение и преображается душа:
Другую видим мы природу,
И без заката, без восхода,
Другое солнце светит там…
Все лучшее там, светила шире —
Так от земного далеко…
Так разно с тем, что в нашем мире —
И в чистом пламенном эфире
Душе так радостно легко.
Поэтика Тютчева обретает какую-то удивительную прозрачность, сквозь которую проступают глубинные основы мира Божьего, сквозь которую раскрываются тайны слов, превращающиеся из отдельных знаков в сокровенное знание знаков. Тютчев – и его читатель! – теперь знают мир, принимают окружающую реальность в ее родственности познания, в осознании смиренного и в то же время величественного положения человека в мире.
Тютчев напоминает человеку:
И не дано ничтожной пыли
Дышать Божественным огнём;
– но вместе с тем поэтическом мировидение вселяет надежду на обретение «других», подлинно духовных состояний:
О, вещая душа моя,
О, сердце полное тревоги,
О, как ты бьешься на пороге
Как бы двойного бытия!..
Тютчев, создавая вселенную, открытую Божественному, выстраивает лексикон «неслыханных слов», в которых слово обращается служением, в котором святость и реальность оказываются неразделенно связанными.
Поэт открывает новое состояние поэзии, новую задачу поэзии – служение Божественному присутствию через рифму, через симфонизацию слова. Судьба человеческая раскрывается Тютчевым как своеобразная «рифма» духовных поступков, жизнь предлагается прожить как духовное стихотворение, в котором главным становится поиск «рифмы» спасения:
Не знаю я, коснется ль благодать
Моей души болезненно-греховной,
Удастся ль ей воскреснуть и восстать,
Пройдет ли обморок духовный?
Человеческая судьба – трагическая, болезненная, жесткая, утрачивающая – эта судьба должна быть рифмована с ритмом Божественного присутствия, – и тогда судьба возносится в служение.
Поэзия становится подвижничеством, где происходит симфоничное слияние подвига и слова. В этом призывании к подвижничеству Тютчев парадоксально несовременен: наша реальность чаще всего стремится дистанцироваться от принятия духовного героизма, уводит в лакированную комфортность и глобальное потребительство, где уже нет места дерзанию, героизму. Но Тютчев просит – требует! – от читателя иного: вернуть духовно-эстетическую значимость подвижничества через слово, показывает, что поэтическое слово способно вознестись на уровень подлинной духовной героики, что слово обретает право и обязанность заговорить о духовном героизме, обозначить перспективы настоящего подвига, доказать востребованность подвижнического дерзания в условиях современной культуры.
Тютчев зовет к спасению – через яркое поэтическое слово:
Пускай страдальческую грудь
Волнуют страсти роковые, —
Душа готова, как Мария,
К ногам Христа на век прильнуть.
– и это спасение близко.
…Вопрос, нависающий над каждым из нас, оказывается преображенным завещанием, оставленным нам ярким и самобытным талантом Тютчева: найти себя как духовного человека и вручить свою душу Богу!
Заветные времена приближаются, – и Тютчев всегда будет с нами в самые тяжелые часы человеческой судьбы:
Но час настал, пробил… Молитесь Богу.
В последний раз вы молитесь теперь!...
Сергей Александрович Колесников,
проректор по научной работе Белгородской православной духовной семинарии, профессор.
Подписывайтесь на музей-заповедник Ф. И. Тютчева «Овстуг» в соцсетях: