— Мам, отстань!
— Да как я отстану? Кирилл, мы что, вообще разговаривать не будем? Мы же...
— Ручка на его двери захлопнулась с тихим, но таким окончательным щелчком. Будто не дверь в детскую закрыли, а захлопнули крышку сундука с его детством. Моя рука так и замерла в воздухе, в полуметре от дерева, окрашенного в синий цвет его семилетней давности, когда он только начал бредить космосом. Я постояла так, слушая, как за дверью включается музыка. Не мелодия, а какой-то хаотичный, бешеный бит. Прямо как у меня в груди.
Эх. Я облокотилась лбом о прохладную дверь. Пахло краской, пылью и... чем-то чужим. Новым парфюмом, наверное. Не тем детским, с запахом мандаринового шампуня, к которому я привыкла.
Вот как это началось. Месяц назад. Нет, два. По мелочи. Перестал оставлять дверь открытой, когда играет в игры. Потом — перестал рассказывать про одноклассников. Просто «нормально» и «всё ок». Потом эти новые друзья. Я их видела разок, во дворе. Не бандиты, нет. Но такие... острые. Колючие. Смотрят на тебя сквозь пустоту, будто ты не мать, а предмет мебели. А мой Кирюша... он среди них как-то сжался, втянул голову в плечи, пытался таким же смотреть. Получалось криво. И от этого ещё больнее.
Я отлипла от двери и поплелась на кухню. Ноги были ватные, будто я не от его комнаты прошла пять шагов, а марш-бросок километров на двадцать совершила. На плите стоял чайник, который я забыла выключить. Он уже сбросил клапан и тихо, истощённо выдыхал струйку пара. Прямо как я. Внутри всё клокотало. Гнев? Да нет, не гнев. Страх. Паника, от которой в животе крутит, а в висках стучит.
Села на стул, тот самый, с шатающейся ножкой. Ещё одна бытовая деталь моей жизни. Всегда некогда починить. Как и поговорить с сыном. Вернее, поговорить-то я пытаюсь. Он — нет.
Достала телефон. Набрала номер свекрови. Она у нас мудрая, как мне всегда казалось.
— Алло? — её голос показался мне спасательным кругом.
— Мама... — голос сорвался на самой первой ноте. — Я не знаю что делать. С Кирюшей...
— Опять поссорились? — вздохнула она. — Ну что ты опять на него давишь? Он мужик растет. Ему твои нравоучения как серпом по... ну, ты поняла. Расслабься. Перерастет.
Я молча смотрела на трещинку на кафеле над раковиной. Расслабиться. Ага. Щас. Как будто это простуда, которая сама пройдет. А если нет? Если это не «перерастет», а «врастет» в него навсегда? Эти плечи, втянутые в себя, этот взгляд исподлобья...
— Он же совсем от рук отбился? — спросила свекровь уже другим тоном.
— Да нет... Учится нормально. Двойку одну только принес. По физике.
— Ну вот видишь! А ты панику наводишь. Мой-то в его годы уже курил за гаражами. И ничего, человеком вырос.
Я поблагодарила и положила трубку. Помогло ноль. От слова «совсем». Она не понимала. Дело не в двойке. Дело в этом молчании. В этой стене, которую он выстроил за два месяца. Кирпичик за кирпичиком. А я смотрю на эту стену и не понимаю, с какой стороны теперь подойти.
Позвонила подруге Лене.
— Лен, привет. У меня тут... — начала я и снова комок в горле. Сделала глоток остывшего чая. — Кирюша... с ним что-то не то.
— С кем? — слышу, она жует что-то. Хрустит. — А, с твоим подростком. Ну и что он там вытворяет?
— Да ничего не вытворяет! Вообще! Не разговаривает. Целыми днями в комнате. С этими... своими.
— А ты его вытащи куда-нибудь. В кино. Мороженое купи. Наш-то обожает, когда ему киндер-сюрприз внезапно покупают. Мальчишки они как...
Я слушала её и смотрела на пятно от чая на столе. Кирюша лет в десять обожал эти шоколадные яйца. Мы собирали коллекцию этих жёлтых контейнеров с игрушками. Они до сих пор где-то на антресолях пылятся. А сейчас он смотрит на мороженое как на оскорбление. Мол, мам, я не маленький.
Поблагодарила и Лену. Поняла, что жду какого-то волшебного совета. Ключика. А все предлагают молоток: или бить, или расслабиться. А мой замок к молотку не подходит.
Вечером он вышел на кухню, когда я резала салат. Вышел тихо, на носочках. Я аж вздрогнула, когда обернулась и увидела его в дверном проеме. Стоит, руки в карманах, смотрит в пол.
— Поужинать? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал от надежды.
— Ага.
Села напротив него. Мой мальчик. Такое знакомое лицо, но сейчас на него будто натянута чужая, нахмуренная маска. Он ел быстро, не глядя на меня.
— Как... как дела? — выдавила я.
— Нормально.
— В школе что-нибудь...
— Всё норм, мам, че ты как допрос устраиваешь каждый раз?
Он отодвинул тарелку, встал.
— Кирилл. Подожди. Пожалуйста.
Он обернулся. Взгляд у него был усталый, взрослый. И нет, не ненавидящий. Отстраненный. Будто я ему не мать, а так... женщина, которая почему-то пытается лезть в его жизнь.
— Я... — я закусила губу. Понимала, что скажи я сейчас «я переживаю» или «давай поговорим», он снова уйдет. В голове крутилась каша из советов свекрови и подруги. — Завтра... я хотела в ТЦ, там распродажа кроссовок. Этих, твоих любимых. Съездишь со мной? Поможешь выбрать?
Он посмотрел на меня. Кажется, маска дрогнула. На секунду. Он мотнул головой, смотря куда-то мне за спину.
— У меня планы.
— С... с ребятами?
— Ага.
— На что? Куда вы?
Он тяжело вздохнул. Так вздыхают, когда ну совсем достали.
— Просто погуляем. По центру. Там флешмоб один будет.
— Какой флешмоб? Кто организаторы? До которого часа?
Вопросы посыпались сами, я не могла остановиться. Я видела, как он сжимается, каменеет.
— Мам, я не пятилетка, чтоб отчитываться по каждой минуте! Всё, я пошел.
Он развернулся и ушел. Я сидела и слушала, как в его комнате снова включается музыка. Громче прежнего. Будто он ею хочет заглушить меня, этот весь мир, который его не понимает.
А на следующее утро, пока он ещё спал, я... я сделала это. Я вошла в его комнату. Не убираться. Нет. Просто постоять. Понять.
Пахло носками и чипсами. На столе — куча фантиков, кружка с мутным чаем, учебник по алгебре, раскрытый на одной и той же странице уже неделю. И ещё... блокнот. Обычная тетрадка в чёрной обложке. Она лежала под футболкой. Рука сама потянулась к ней. Сердце колотилось где-то в горле, противно и липко. Я знала, что нельзя. Что это предательство. Но другой двери внутрь не было.
Я открыла. Первые страницы — какие-то чертежи, скучные уроки. Потом — стихи. Неуклюжие, про боль и одиночество. У меня заныло под ложечкой. А потом... список. Названия книг. Ницше, Камю, какой-то современный философ, имени которого я даже не знала. А ниже — пометка: «Обсудить с Серегой и Валеркой. Артём сказал, что это бред».
Я листала дальше, и пальцы у меня дрожали. Выпала фотография. Он с ними. Те самые, «колючие» ребята. Они сидят на лавочке у метро, все в чёрном, такие серьёзные. А мой Кирюша... он смотрит на них не отстраненно. Он смотрит с обожанием. С восторгом. Таким взглядом он смотрел на отца в детстве, когда тот запускал ему самолетик. Таким взглядом он смотрел на меня, когда я читала ему на ночь про Незнайку.
И тут меня осенило. Это не «дурная компания» в том смысле, в каком я это понимала. Они... умничают. Строят из себя философов, отрицают всё подряд, бравируют своим негативом. А мой мальчик... мой умный, впечатлительный мальчик... он попал в плен к их словам. Он хочет быть как они — «глубоким», «понятым». И ради этого он готов оттолкнуть всех, кто его по-настоящему любит. Он думает, что наша любовь — это быт, скука, а их мрачные разговоры — это и есть настоящая жизнь.
Я услышала, как за стеной скрипнула его кровать. Он просыпался. Я быстро сунула блокнот назад, под футболку, и буквально выпорхнула из комнаты, притворив дверь.
Стояла в коридоре, прислонившись к стене, и дышала как после пробежки. Что делать? Теперь-то я знала врага в лицо. Но как с ним бороться? Запретить? Он взбунтуется ещё сильнее. Попытаться говорить на их языке? Смотришь, мамша умничает, как смешно.
Он вышел из комнаты, потягиваясь. Волосы торчали в сторону, на щеке — след от подушки. Он снова был моим малышом. На секунду.
— Привет, — хрипло сказал он и потопал в ванную.
— Кирюш... — начала я.
— Ага?
— А ты... — я перевела дух. — А ты этого... Ницше... не одолжишь почитать? А то я что-то подзабыла уже.
Он замер в дверном проеме ванной. Повернулся ко мне. Его лицо выражало чистейшее, неподдельное изумление. Он открыл рот, потом закрыл. Потом снова открыл.
— Ты... ты чего? — выдавил он наконец.
— Да так... вспомнила вдруг. Интересно стало, что там такого, — я пожала плечами, делая вид, что разглядываю свои ногти. Один, кстати, был надломлен. С утра, об чашку.
Он смотрел на меня ещё секунду, потом фыркнул — то ли с насмешкой, то ли с недоумением — и захлопнул дверь ванной.
Я осталась стоять в коридоре. Внутри всё переворачивалось. Я не знала, что будет дальше. Сработает ли это? Сочтет ли он меня идиоткой? Или... или в его глазах я увижу хоть искорку того старого интереса? Не к Ницше. Ко мне.
А из-под двери его комнаты по-прежнему был виден угол того самого чёрного блокнота.