Отец пропал в четверг, а в пятницу я поняла, что мама сошла с ума.
— Алёнка, — сказала она, методично натирая до блеска и без того сияющий самовар, — сбегай в магазин за хлебом. И за молоком. И за... — она запнулась, словно забыв, зачем вообще начала говорить, — за чем-нибудь к чаю.
Самовар отразил мое недоумевающее лицо, растянув его до карикатурных размеров. Будто мало мне было собственного отражения в зеркале — бледная, с синяками под глазами, волосы торчат во все стороны, как у домового после запоя. Хотя откуда мне знать, пьют ли домовые? У нас в военном городке за полярным кругом водились разве что комары размером с вертолет Ми-8, да прапорщик Семенов, который после получки три дня искал дорогу от магазина до дома, хотя идти там было ровно двести метров по прямой.
— Мам, — осторожно начала я, — в магазине ничего нет. Вчера привоз был, всё разобрали за час.
Она подняла на меня глаза — пустые, как витрины того самого магазина.
— Тогда сходи к тете Вере. Она всегда...
— Тетя Вера уехала к дочери в Мурманск. Месяц назад.
Мама снова уткнулась в самовар. Терла, терла, терла. Если так пойдет дальше, протрет в нем дыру, и мы сможем использовать его как иллюминатор. Хотя смотреть через него особо некуда — кругом тайга, сопки да серое небо, которое давит на плечи, как рюкзак с камнями.
Поисковая группа вернулась на третий день. Капитан Хромов, начальник штаба, лично пришел к нам домой. Сел на табуретку в прихожей, не снимая сапог — мама даже не заметила, хотя обычно за грязную обувь в доме могла и скалкой огреть. Покрутил в руках фуражку и выдал:
— Следы обрываются у Медвежьей сопки. Дальше — ничего. Как сквозь землю провалился.
Я тогда подумала: интересно, а в вечной мерзлоте можно провалиться сквозь землю? Или она для этого слишком твердая? Папа бы оценил вопрос — он любил всякие логические загадки. Любил. Люблю. Любит. Какое время глагола использовать, когда человек не умер, но и не жив — просто исчез?
После ухода капитана я заперлась в папином кабинете. Не то чтобы там было на что смотреть — стол, стул, шкаф с книгами по топографии и военному делу, карта района на стене, испещренная пометками. Но там пахло папой — табаком "Беломор", который он курил тайком от мамы, думая, что она не знает, и еще чем-то неуловимым, что я называла "запахом надежности". Когда ты дочь военного, надежность — это не абстрактное понятие, а вполне себе конкретная вещь. Она пахнет кожей портупеи, машинным маслом и мылом "Шипр".
В ящике стола я нашла компас. Обычный офицерский компас в потертом кожаном чехле, каких у нас в городке было больше, чем жителей. Раскрыла, посмотрела — и чуть не выронила.
Стрелка указывала на юг.
Покрутила компас — стрелка упрямо смотрела в одну точку. Поднесла к настольной лампе, думая, что металл как-то влияет — бесполезно. Компас словно забыл, где север, и переучиваться не собирался.
Сердце застучало быстрее. Папа всегда говорил: "Алёнка, если что-то кажется сломанным, это не значит, что оно не работает. Может, оно просто работает не так, как ты ожидаешь".
Я взяла компас и вышла во двор. Холод ударил по лицу, как мокрое полотенце — резко и неприятно. Август в наших краях — это такая условность, типа того же прапорщика Семенова в звании "трезвый". Вроде бы должен существовать, но никто не видел.
Компас упорно показывал на юг. Точнее, на юго-запад. Я прошла до края городка, до самого КПП, где сержант Волков дремал в будке, укутавшись в тулуп, хотя на календаре все еще было лето.
— Ты куда, Алёна? — сонно спросил он, приоткрыв один глаз.
— Гуляю.
— В тайгу не ходи. Там твой отец...
Он осекся, но было поздно. Мы оба знали, что он хотел сказать.
Я развернулась и пошла домой, сжимая компас в кармане. Стрелка пульсировала, словно живая, словно пыталась вырваться и полететь туда, куда указывала.
Ночью я не спала. Лежала, смотрела в потолок и думала. Компас не мог просто так сломаться. Папа проверял все свое снаряжение каждую неделю, это был ритуал, священнее которого в нашем доме была только мамина готовка воскресных пельменей. Значит, компас не сломан. Он просто... другой.
К утру план созрел окончательно. Безумный, конечно, но что в моей жизни сейчас не безумие? Мама разговаривает с самоваром, папа исчез, компас показывает на юг. В такой ситуации нормальным было бы как раз сойти с ума.
Я собрала рюкзак: теплые вещи, консервы, спички, фонарик, папин нож. Написала маме записку — мол, поехала в Мурманск к тете Вере, не волнуйся. Врать было противно, но правду — "Мама, я иду искать папу с помощью сломанного компаса" — она бы точно не пережила.
У КПП меня ждал сюрприз.
— Собралась? — спросил младший лейтенант Николай Петров, словно мы договаривались о прогулке. Он стоял, прислонившись к забору, и выглядел так, будто ждал здесь всю ночь.
Коля служил в нашей части второй год. Высокий, нескладный, с вечно торчащими вихрами, которые не брала никакая укладка. Папа говорил, что из него выйдет хороший офицер, если научится не краснеть каждый раз, когда с ним заговаривает женщина. Со мной он краснел особенно сильно — до кончиков ушей.
— Откуда ты...
— Сержант Волков сказал, что ты вчера приходила. И смотрела в сторону тайги так, как смотрит человек, который собирается сделать глупость. У меня увольнительная на три дня. Пойдем вместе.
— Это не твое дело.
— Твой отец спас мне жизнь на учениях. Вытащил из-под лавины. Так что это очень даже мое дело.
Спорить было некогда. Каждая минута промедления грозила тем, что мама обнаружит мое отсутствие и поднимет тревогу. А компас в кармане пульсировал все сильнее, словно чувствовал, что мы близки к разгадке.
— Ладно, — сдалась я. — Но если будешь ныть, что устал или замерз, я тебя брошу.
Коля улыбнулся — неожиданно тепло и совсем не нескладно.
— Договорились.
Мы шли молча первые несколько километров. Тайга встретила нас неприветливо — мокрые ветки хлестали по лицу, под ногами чавкала размокшая земля вперемешку со мхом. Компас вел нас не по тропам, а напрямик, через бурелом и овраги.
— Слушай, — наконец не выдержал Коля, — а ты уверена, что мы идем правильно?
Я показала ему компас. Он присвистнул.
— Это же... Он же на юг показывает!
— Гений дедукции, — буркнула я, перелезая через поваленное дерево. — Потому мы и идем.
— Но это невозможно! Компас не может...
— Мой отец тоже не мог исчезнуть. Но исчез. Так что давай договоримся — в нашей ситуации возможно всё.
К полудню мы вышли к речке. Мелкой, но быстрой — такие в наших краях называют "шалуньями". Перейти можно, но рискуешь искупаться.
— Привал? — предложил Коля.
Я кивнула. Есть не хотелось, но ноги гудели, а до цели, судя по ощущениям, было еще далеко.
Коля достал термос с чаем — оказывается, он прихватил его из части. Горячий, сладкий, с лимоном — роскошь по нашим временам.
— Откуда лимон?
— Майор Сидоров получил посылку из Сочи. Поделился.
Мы сидели на поваленном дереве, пили чай, и впервые за эти дни мне стало немного легче. Будто не я одна несу этот груз неизвестности.
— Знаешь, — вдруг сказал Коля, — я всегда завидовал твоему отцу.
— Почему?
— У него есть ты. Дочь, которая готова идти черт знает куда с помощью сломанного компаса, только чтобы найти его.
Я почувствовала, как краснею. Теперь мы были квиты по этой части.
— Он не сломанный, — пробормотала я. — Просто... другой.
Шли мы еще часа три. Солнце — то есть светлое пятно за тучами, которое мы по привычке называли солнцем, — клонилось к западу. Компас вел все дальше, через болото, через густой ельник, где даже в полдень было темно, как в погребе.
И вдруг Коля схватил меня за руку.
— Стой. Слышишь?
Я прислушалась. Где-то впереди раздавался стук топора.
Мы переглянулись и, крадучись, двинулись на звук. Через сотню метров деревья расступились, открывая небольшую поляну. Посреди нее стояла избушка — старая, покосившаяся, но явно жилая. Из трубы шел дым.
А у поленницы, спиной к нам, кто-то колол дрова.
Сердце ухнуло вниз и застряло где-то в желудке. Фигура была до боли знакомой — рост, разворот плеч, манера замахиваться топором.
— Папа! — крикнула я и бросилась вперед.
Человек обернулся.
И я застыла на полпути.
Это был папа. И не папа. Лицо — то же, но без шрама на левой брови, который он получил еще в Афганистане. Волосы длиннее, с проседью, которой не было неделю назад. И глаза... Глаза смотрели на меня с удивлением, но без узнавания.
— Ты кто? — спросил он, и голос был папин, но интонация — чужая.
— Я... — голос предательски дрогнул. — Я Алёна. Дочь Михаила Сергеевича Воронова.
Мужчина побледнел. Топор выпал из его рук, глухо ударившись о землю.
— Не может быть, — прошептал он. — Миша говорил, что никто не знает...
— Вы его брат, — это был не вопрос, а констатация факта. Теперь я видела мелкие отличия — морщинки у глаз другие, родинка на шее справа, а не слева. — Близнец.
Он кивнул, не сводя с меня глаз.
— Александр. Но как ты...
Я показала компас. Александр — дядя Саша? — взял его, повертел в руках и вдруг рассмеялся. Смеялся он точь-в-точь как папа — раскатисто, заразительно.
— Старая штучка Мишки! Он же в институте на кафедре биофизики подрабатывал. Экспериментировал с биополями. Говорил, что сделал компас, который находит не север, а... человека. По биополю. Я думал, он шутит.
— Где папа? — перебила я. Мне было плевать на биополя. Мне нужен был отец.
Александр посерьезнел.
— Внутри. Но Алёна... Есть вещи, которые тебе лучше не знать.
— Мне уже поздно чего-то не знать.
Он вздохнул и кивнул на дверь избушки.
Папа сидел у печки, закутанный в одеяло. Похудевший, заросший, но живой. Когда я вошла, он вскочил так резко, что одеяло упало на пол.
— Алёнка?! Какого черта ты здесь делаешь?
Вместо ответа я бросилась ему на шею. Он пах костром, хвоей и все тем же "запахом надежности", только теперь к нему примешивалось что-то еще — запах тревоги.
— Компас, — пробормотала я ему в плечо. — Твой компас привел.
Папа отстранился, посмотрел на меня, потом на Александра, потом на замершего в дверях Колю.
— Это еще кто?
— Младший лейтенант Петров. Он... помог.
Папа сел обратно на лавку, потер лицо руками.
— Господи, Алёна. Ты не должна была... Это опасно. Если узнают...
— Что узнают? — я села рядом. — Что у тебя есть брат-близнец? Большое дело!
Папа и Александр переглянулись.
— Алёна, — медленно начал папа, — Саша... он диссидент. Антисоветчик, как у нас говорят. Его ищут. Если узнают, что я ему помогаю...
— Ты ему помогаешь сбежать, — догадалась я. — Инсценировал свое исчезновение, чтобы...
— Чтобы передать документы, — кивнул Александр. — Новые документы, по которым я смогу выехать. Миша... твой отец рисковал всем. Карьерой, свободой, семьей.
Я смотрела на папу. Правильный советский офицер, который всю жизнь учил меня долгу и чести. И который ради брата пошел против системы.
— Семья важнее? — спросила я.
— Не важнее. Просто... это тоже долг. Другой. Саша не преступник, Алёна. Он просто хочет жить так, как считает правильным. Писать то, что думает. Говорить то, во что верит. Разве это преступление?
В избушке повисла тишина. Только дрова потрескивали в печке.
— Что теперь? — наконец спросил Коля.
Папа вздохнул.
— Теперь мне нужно вернуться. Скажу, что выбрался сам, был контужен, потерял память... Что-нибудь придумаем. А Саша...
— Завтра на рассвете ухожу, — сказал Александр. — К границе. Там меня ждут.
Я смотрела на этих двух одинаковых и таких разных мужчин. Один выбрал служить системе, другой — бороться с ней. Но оба остались братьями.
— Компас, — вспомнила я. — Он ведь на тебя показывал, дядя Саша. На биополе. Но вы же с папой близнецы, у вас оно должно быть похожим...
— Почти идентичным, — кивнул Александр. — Поэтому компас и среагировал. Но вел к тому, кто ближе. Миша был здесь, со мной, поэтому...
— Поэтому он привел меня к тебе.
Мы просидели в избушке до глубокой ночи. Папа и Александр рассказывали о детстве, о том, как их разлучили после ареста Саши за участие в подпольном литературном кружке. Как папа думал, что брат погиб в лагерях. Как случайно узнал, что тот жив и скрывается.
Под утро мы вчетвером вышли из избушки. Компас теперь показывал строго на север — обычный компас, каких тысячи.
Александр обнял папу — крепко, по-мужски. Потом повернулся ко мне.
— Спасибо, племянница. За то, что привела его обратно. И себя береги.
Он ушел на рассвете, растворился в тумане, как призрак. А мы втроем двинулись обратно в городок.
— Что скажем маме? — спросила я, когда уже показались первые дома.
— Правду, — ответил папа. — Что я жив, что вернулся, что люблю ее. Остальное... остальное не важно.
Компас я оставила себе. Со временем он стал неисправным, и стрелка указывала то на север, то на юг, то прокручивалась по кругу. Но иногда, когда я достаю его и смотрю на стрелку, мне кажется, что она чуть вздрагивает, словно помнит, как когда-то указывала не на стороны света, а на человеческое сердце.
Говорят, самый короткий путь — по прямой. Но иногда, чтобы найти близкого человека, нужно идти не туда, куда показывают приборы, а туда, куда ведет любовь. Даже если этот путь — на юг, когда все уверены, что нужно идти на север.