Вечер пятницы опускался на город медленно, неохотно, словно старая кошка, ищущая теплое место для сна. За окном девятого этажа моросил мелкий, нудный дождь, барабаня по карнизу и превращая огни фонарей в расплывчатые желтые пятна. Лена, сбросив у порога промокшие туфли, прошла на кухню. Ноги гудели после двенадцатичасовой смены в ресторане, спина ныла, а запах жареного мяса и специй, казалось, въелся в её волосы и кожу навсегда. Она работала поваром, и эта работа, когда-то любимая, всё чаще казалась каторгой.
В квартире было тихо и пусто. Муж, Николай, ещё не вернулся с завода. Он работал фрезеровщиком в две смены, и сегодня, кажется, была его вторая. Лена машинально поставила чайник на плиту и устало опустилась на табурет. Мыслей не было, только глухая, звенящая усталость. Их двухкомнатная квартира, купленная в ипотеку пять лет назад, казалась ей одновременно и крепостью, и тюрьмой. Светлые обои, выбранные с такой любовью, уже поблекли, а диван в гостиной, свидетель их редких семейных вечеров, просел и требовал перетяжки.
В этой звенящей тишине внезапный телефонный звонок прозвучал как выстрел. Лена вздрогнула. Номер был незнакомый, городской. Она нехотя провела пальцем по экрану.
— Алло, — сказала она безжизненным голосом.
— Елена Викторовна Полякова? — раздался в трубке незнакомый женский голос, деловой и немного отстранённый.
— Да, это я.
— Добрый день. Вас беспокоят из нотариальной конторы на проспекте Мира. Нотариус Свиридова. Напоминаю, что вы с супругом, Николаем Игоревичем Поляковым, записаны на завтра, на одиннадцать тридцать, для подписания договора дарения доли в квартире.
Лена замерла с тарелкой в руках. В ушах зашумело. Договор дарения? Какой ещё договор? Они ничего не собирались дарить. Тем более долю в их двушке, за которую они до сих пор выплачивали ипотеку.
— Девушка, вы, наверное, ошиблись, — медленно проговорила она, чувствуя, как холодеют пальцы. — Мы никуда не записывались.
— Как же ошиблись? — в голосе нотариуса проскользнуло лёгкое раздражение. — Запись на имя вашего мужа. Он лично звонил в понедельник. Поляков Николай Игоревич, всё верно? Адрес: улица Зелёная, дом пять, квартира сорок два. Всё сходится.
Адрес был их. Имя мужа. Всё сходилось, кроме одного — Лена об этом ничего не знала.
— А… а кому дарение? — её голос дрогнул, став почти шёпотом.
— Виктории Степановне Поляковой, — отчеканила женщина на том конце провода. — Вашей свекрови, как я понимаю. Муж дарит ей свою долю. Вам необходимо будет подписать нотариальное согласие. Не забудьте паспорт и свидетельство о браке. Ждём вас завтра.
Короткие гудки. Трубка выпала из ослабевшей руки и с глухим стуком повисла на проводе. Тарелка выскользнула следом и разлетелась на мелкие осколки у её ног, но Лена даже не заметила. Виктории Степановне… Своей маме. Коля решил подарить свою долю в их квартире своей маме. Без её ведома. За её спиной.
В груди что-то оборвалось. Воздуха не хватало. Десять лет. Десять лет она вкладывала в эту квартиру не только деньги, которые зарабатывала, надрываясь по двенадцать часов в горячем цеху ресторана, но и всю свою душу. Каждая занавеска, каждая подушечка на диване, каждая чашка на кухне была выбрана и куплена ею. Это был их дом. Их крепость. Так она думала.
Щёлкнул замок в прихожей. Вернулся Коля.
— Лен, привет! Чем это у нас так вкусно пахнет? Пельмешки? Ух, ты моя хозяюшка! — его бодрый голос резанул по натянутым до предела нервам.
Он вошёл на кухню, пахнущий машинным маслом и морозом, и осёкся на полуслове, увидев её застывшее лицо и осколки на полу.
— Лен, ты чего? Что случилось? Поранилась?
Она медленно подняла на него глаза. В них не было слёз. Только холодная, звенящая пустота.
— Мне звонили, Коля. Из нотариальной конторы.
Лицо мужа мгновенно изменилось. Весёлость слетела с него, как шелуха, обнажив растерянность и страх. Он отвёл взгляд, начал неловко стаскивать с себя куртку.
— Какая ещё контора? Глупости какие-то, — пробормотал он, не глядя на неё.
— Не увиливай! — её голос сорвался на крик, который она сама от себя не ожидала. — Договор дарения. Ты собрался подарить свою долю своей маме! Завтра! В одиннадцать тридцать! Ты мне можешь объяснить, что это значит?!
Николай вжал голову в плечи. Он выглядел как нашкодивший школьник, пойманный с поличным.
— Лен, ну ты не кричи. Давай спокойно поговорим. Это всё не так, как ты думаешь.
— А как я должна думать?! — она сделала шаг к нему, и он инстинктивно отступил. — Ты за моей спиной решил лишить меня и нашего будущего ребёнка… — она осеклась. О ребёнке он ещё не знал. Она хотела сказать ему сегодня, за ужином. Сделать сюрприз. Теперь этот сюрприз комом стоял у неё в горле. — Лишить меня дома! Ты в своём уме?!
— Да никто тебя ничего не лишает! — он наконец поднял на неё глаза, и в них плескалась жалкая мольба. — Маме просто… ей нужна прописка городская, для поликлиники, для льгот. Она же в деревне прописана. Это просто формальность, понимаешь? Она бы прописалась, а потом всё обратно бы…
— Формальность?! — Лена расхохоталась. Смех был страшным, истерическим. — Подарить половину квартиры — это формальность?! Коля, ты меня за полную идиотку держишь? Или это она тебя держит? Виктория Степановна твоя любимая!
— Не трогай маму! — тут же взвился он. — Она мне плохого не посоветует! Она сказала, что так будет надёжнее. В жизни всякое бывает… А так её доля будет, она же мать.
— Я — твоя жена! — выкрикнула Лена, чувствуя, как по щекам всё-таки покатились горячие, злые слёзы. — Мы с тобой семью строили, каждую копейку в эту квартиру вкладывали! Я на двух работах пахала, чтобы ипотеку закрыть быстрее! А твоя мама что? Приезжала раз в месяц, чтобы носом по углам поводить и сказать, что у меня пыльно! И теперь ты ей — долю?!
— Это и моя квартира тоже! — его голос окреп, в нём зазвучали обиженные, инфантильные нотки, которые Лена так хорошо знала. Это всегда случалось, когда разговор касался его матери. — Я тоже работаю, между прочим! На заводе, не в ресторанчике бумажки перебираю!
Этот удар был ниже пояса. Он знал, как тяжело ей даётся работа поваром, как болят ноги и спина к концу смены.
— Ах, вот как? Моя работа — это бумажки перебирать? А твоя мамочка, значит, права была, когда говорила, что я тебе не пара? Что повариха из придорожного кафе — это не уровень для её сына, великого фрезеровщика?
— Лена, прекрати! Мама такого не говорила!
— Говорила! Мне в лицо говорила, пока ты в другой комнате телевизор смотрел! А ты только кивал и поддакивал! «Мама лучше знает», «маме виднее»! Ты когда-нибудь свою голову на плечах иметь будешь, Коля?! Тебе тридцать два года, а ты всё за мамину юбку держишься!
Он стоял, красный, злой, но в глубине его глаз она видела всё ту же растерянность. Он не был злым человеком по своей сути. Он был слабым. Безвольным. И его мать все эти годы лепила из него то, что было удобно ей, не оставляя в его душе места ни для кого другого. Даже для жены.
— Это всё её идея, да? — уже спокойнее, с ледяным презрением спросила Лена. — Это она тебе напела, что жена сегодня есть, а завтра нет, а мама — это святое? Что нужно подстраховаться?
Николай молчал, и это молчание было красноречивее любого ответа.
Лена обвела взглядом их уютную, чистенькую кухню. Вот стол, который они вместе собирали, смеясь, когда перепутали детали. Вот занавески в подсолнухах, которые она сама сшила. Вот его любимая кружка с дурацкой надписью «Царь, просто царь». Всё это было пропитано их общей жизнью. Или ей только казалось, что общей?
— Знаешь, Коля… — сказала она тихо, и от этого шёпота ему стало страшнее, чем от её крика. — Я всегда думала, что самое страшное — это измена. Когда мужчина уходит к другой женщине. Но я ошибалась. Самое страшное — это когда твой мужчина, твой муж, предает тебя с собственной матерью. Когда он выбирает не свою семью, а её.
Она развернулась и пошла в спальню. Он двинулся за ней, хватая за руку.
— Лен, ну подожди! Куда ты? Давай поговорим! Я всё отменю! Я позвоню ей прямо сейчас!
Лена вырвала руку.
— Не надо. Не звони. Ты уже всё решил. Ты свой выбор сделал.
Она открыла шкаф и достала дорожную сумку. Руки дрожали, но она упрямо начала бросать в неё свои вещи: пару кофт, джинсы, бельё.
— Что ты делаешь? Лена, одумайся! Ночь на дворе! Куда ты пойдёшь? — его голос срывался, в нём слышался неподдельный испуг. Он не ожидал такой реакции. Он, наверное, думал, что она покричит и успокоится. Как всегда.
— К подруге пойду. К Свете. У неё переночую, — она не смотрела на него, методично складывая вещи.
— Да зачем к Свете? Это же наш дом! Ну, ошибся я, с кем не бывает! Лен, прости меня! Это мама… она так настаивала, говорила, что так для всех лучше будет…
— Вот и живи здесь со своей мамой, Коля. Вдвоём. Раз ей виднее, как для всех лучше.
Она застегнула молнию на сумке. Оглядела комнату. На тумбочке лежала маленькая, едва заметная книжечка — «Календарь для будущих мам». Она сунула её в карман куртки. Теперь это был её, и только её секрет. Её и её будущего ребёнка. Ребёнка, которому она никогда не позволит расти рядом с таким отцом и такой бабушкой.
В прихожей он снова попытался её остановить, загородив собой дверь. Его лицо было мокрым от слёз.
— Леночка, не уходи! Я тебя умоляю! Я люблю тебя! Что я без тебя делать буду?
На мгновение её сердце дрогнуло. Жалкий, растерянный, плачущий. Её Коля. Но потом она вспомнила холодный, деловой голос нотариуса, вспомнила унижение и боль от предательства, и жалость уступила место твёрдой, как сталь, решимости.
— Ты будешь делать то, что скажет тебе мама, Коля. Как и всегда. Пусти.
Она отстранила его, и он поддался, как тряпичная кукла. Она открыла дверь и шагнула на лестничную площадку.
— Лена!
Она не обернулась. Быстро, почти бегом, сбежала по ступенькам, прочь из этого дома, который больше не был её. Прочь из этой жизни, которая оказалась ложью.
На улице её обдало колючим ноябрьским ветром. Она подняла воротник, сунула руку в карман и нащупала твёрдый уголок книжки. Нет, она не одна. Теперь она должна быть сильной. За двоих.
Неожиданный звонок не просто разрушил её семью. Он разделил её жизнь на «до» и «после». И в этом «после» она больше никому не позволит себя предать. Но дальше случилось то, чего никто не ждал…
Света, лучшая подруга Лены ещё со времён кулинарного техникума, открыла дверь в стареньком махровом халате и с полотенцем на голове. Увидев Лену на пороге — бледную, с красными от слёз глазами и дорожной сумкой у ног — она молча отступила в сторону, пропуская её в квартиру.
— Проходи. Чайник как раз вскипел.
Они сидели на маленькой Светиной кухне, и Лена, всхлипывая и сбиваясь, рассказывала обо всём: о звонке, о разговоре с Колей, о его жалких оправданиях и о всепоглощающем влиянии Виктории Степановны. Света слушала молча, только крепче сжимала её холодные руки в своих тёплых ладонях. Она знала и Колю, и его мать, и не раз говорила Лене, что та слишком мягкотелая и позволяет свекрови слишком много.
— Вот же гадюка, а, — наконец произнесла она, когда Лена замолчала, опустошённая. — И ведь как всё продумала, стерва старая. Подарить долю! Это ж, Ленка, не шутки. Это значит, она бы стала полноправной хозяйкой. Могла бы вселиться сюда, жить с вами. И ты бы слова ей сказать не смогла. А потом бы и тебя потихоньку выжила. И Колька твой, тюфяк бесхребетный, слова бы против не сказал.
— Он плакал, Света. Говорил, что любит, просил не уходить, — тихо сказала Лена, глядя в свою почти нетронутую чашку с чаем.
— Ой, да брось ты! — махнула рукой Света. — Слёзы у них дешёвые. Это не от любви он плакал, а от страха. Испугался, что теперь ему самому придётся борщи варить и носки стирать. Мамочка-то его кормить и обстирывать не будет, она привыкла, что всё ты делаешь. Ты для них обоих была удобной прислугой. А тут прислуга взбунтовалась. Конечно, он испугался.
Слова подруги были жестокими, но правдивыми. Лена и сама это понимала, но какая-то часть её души всё ещё цеплялась за те десять лет, которые нельзя было просто так вычеркнуть.
— Что мне теперь делать, Свет? У меня ничего нет. Квартира в ипотеке, и та теперь… непонятно чья.
— Так, без паники, — Света решительно встала. — Во-первых, ты остаёшься у меня. Сколько нужно, столько и живи, не обсуждается. Во-вторых, завтра с утра мы идём к юристу. У меня есть на примете один толковый, он моей троюродной сестре с разделом имущества помогал. Нужно узнать все твои права. Квартира куплена в браке, ипотека платилась с общих денег. Значит, это совместно нажитое имущество. И никакие свои доли он без твоего письменного, нотариально заверенного согласия дарить не имеет права. Так что весь этот план его маменьки — филькина грамота.
— А если я бы подписала? Если бы он меня уговорил, обманул? — с ужасом прошептала Лена.
— Вот на это и был расчёт, — кивнула Света. — На то, что ты женщина мягкая, скандалов не любишь. Поплакала бы, а потом рукой махнула и подписала бы всё, что он подсунет, лишь бы мир в семье был. Хорошо, что этот нотариус позвонила. Считай, это тебе знак свыше.
На следующий день они сидели в маленьком, но уютном кабинете юриста, седовласого мужчины с усталыми, но очень умными глазами. Он внимательно выслушал сбивчивый рассказ Лены, просмотрел документы на квартиру и кредитный договор.
— Ситуация ясна, — сказал он, сняв очки. — Ваша подруга права, Елена Викторовна. Согласно статье 34 Семейного кодекса Российской Федерации, имущество, нажитое супругами во время брака, является их совместной собственностью. И неважно, на кого из супругов оно оформлено. Распоряжение этим имуществом осуществляется по обоюдному согласию. Для совершения одним из супругов сделки по распоряжению недвижимостью необходимо получить нотариально удостоверенное согласие другого супруга.
— То есть без моего согласия он ничего не может сделать? — с надеждой спросила Лена.
— Абсолютно. Сделка по дарению его доли без вашего согласия будет ничтожной. Её можно будет легко оспорить в суде. Их план был рассчитан на вашу юридическую безграмотность и доверчивость. Они хотели, чтобы вы сами, добровольно, подписали согласие.
— Что мне теперь делать?
— Для начала, — юрист надел очки и посмотрел на неё поверх них, — вам нужно успокоиться и принять решение: вы собираетесь сохранять этот брак?
Лена вздрогнула. Сохранять? После такого?
— Нет, — твёрдо сказала она. — Я буду подавать на развод.
— Отлично, — кивнул юрист, и в его глазах промелькнуло одобрение. — Это самое верное решение. Значит, мы готовим исковое заявление о расторжении брака и разделе совместно нажитого имущества. Квартира, поскольку она в ипотеке, будет делиться с учётом оставшегося долга. Банк будет привлечён в качестве третьего лица. Мы будем требовать раздела квартиры в равных долях, по одной второй каждому. И долг по ипотеке тоже будет разделён пополам.
— А… то, что я ушла из дома… это никак не повлияет? — с тревогой спросила Лена.
— Абсолютно никак. Вы ушли не к другому мужчине, а были вынуждены покинуть жильё из-за невыносимых условий и действий вашего супруга, которые можно расценить как попытку мошенничества. Это, наоборот, характеризует его не с лучшей стороны.
Выйдя от юриста, Лена почувствовала, как у неё за спиной будто выросли крылья. Страх и растерянность уступили место холодной решимости. Теперь у неё был план. Она будет бороться.
Тем временем в квартире на Зелёной улице разыгрывалась своя драма. Николай, не спавший всю ночь, метался по комнатам, не находя себе места. Он звонил Лене десятки раз, но её телефон был выключен. Утром, не выдержав, он позвонил матери.
— Мама, она ушла! Лена ушла!
Виктория Степановна на том конце провода помолчала, а потом произнесла с плохо скрываемым удовлетворением:
— Ну и скатертью дорога. Погуляет и вернётся, куда она денется. Ни кола ни двора. Зато теперь нам никто не помешает сделать всё как надо. Ты к нотариусу поедешь?
— Мама, ты не понимаешь! Она всё знает! Ей позвонили! Она сказала, что я её предал! Какой нотариус?! Я должен её вернуть!
— Коленька, сынок, не будь тряпкой! — голос свекрови стал жёстким, металлическим. — Что значит «всё знает»? Ну, покричит и успокоится. Женщины, они эмоциональные. Ты должен быть мужчиной! Сказал — сделал! Это наша квартира, я в тебя жизнь вложила, я имею право на старость в нормальных условиях, а не в этой деревенской развалюхе! Эта твоя Лена ещё спасибо нам скажет, когда мы ей комнатушку в коммуналке купим на её долю.
— Я не хочу никакую комнатушку! Я хочу, чтобы Лена вернулась! — почти плакал Николай.
— Перестань ныть! — прикрикнула на него мать. — Бери себя в руки. Я сейчас приеду, и мы всё решим.
Приезд Виктории Степановны напоминал военную инспекцию. Она обошла квартиру, брезгливо поджав губы.
— Ну вот, сразу видно, что хозяйки нет. Пыль на комоде. Тарелку, разбитую так, и не убрал. Белоручка твоя Леночка, я всегда говорила. Ладно, не горюй, сынок. Всё к лучшему. Сейчас мы эту гордячку на место поставим.
Она начала действовать с напором танка. Первым делом позвонила Свете.
— Светлана, деточка, это Виктория Степановна. Леночка у тебя, я знаю. Передай ей, пожалуйста, что Коленька очень переживает, сердце у него прихватило. Пусть вернётся, не гневит Бога. Семью рушить — большой грех.
Света, проинструктированная Леной, вежливо ответила:
— Виктория Степановна, Лена взрослый человек и сама решит, когда и кому звонить. А за Колино сердце не переживайте, валерьянка ему в помощь.
Поняв, что через подругу действовать бесполезно, свекровь перешла к тяжёлой артиллерии. Она начала обзванивать всех общих знакомых и родственников, излагая свою версию событий.
— Представляете, какая неблагодарная! — жаловалась она троюродной тётке Лены. — Мы с Коленькой хотели ей сюрприз сделать, прописать меня, чтобы ей с документами помочь, с поликлиникой, она же у нас слабенькая по здоровью. А она скандал закатила, мол, квартиру у неё отнимают! Собрала вещи и ушла, мужа больного бросила! Гулящая, наверное, вот и ищет повод из семьи сбежать!
Слухи и сплетни поползли по городу, как змеи. Лене звонили дальние родственники, знакомые с работы, соседи. Одни — с сочувствием, другие — с осуждением.
— Лен, это правда, что ты Кольку бросила? — спросила её бывшая коллега. — Виктория Степановна говорит, ты с начальником своим из ресторана связалась.
— Что?! — Лена от изумления даже дар речи потеряла.
— Ну да. Говорит, он богатый, вот ты и решила мужа-работягу на него променять.
Лена слушала этот бред, и в ней закипала ярость. Её хотели не просто лишить дома, её хотели унизить, растоптать, смешать с грязью, чтобы на её фоне выглядеть белыми и пушистыми.
Вечером ей пришла повестка в суд. Исковое заявление о расторжении брака и разделе имущества. Она отнесла её юристу.
— Они действуют на опережение, — сказал он, изучив бумаги. — Иск подал ваш муж. Требует расторгнуть брак и… — он сделал паузу, — просит суд признать за ним две трети квартиры, а за вами одну треть.
— Но почему?! — ахнула Лена. — Мы же всё пополам платили!
— В иске он указывает, что первоначальный взнос на ипотеку — один миллион рублей — был подарен ему его матерью, Викторией Степановной. И у них якобы есть договор дарения денежных средств.
Лена схватилась за голову. Это была правда. Когда они брали ипотеку, её родители продали старенькую дачу и дали им триста тысяч. А Виктория Степановна, продав корову и взяв кредит в местном сельпо, привезла миллион. Но она тогда сказала: «Это вам, детки, на ваше гнёздышко. Общий подарок». Ни о каком дарении лично Коле речи не шло.
— Это ложь! — воскликнула она. — Это были общие деньги! Она сама так сказала!
— Слова к делу не пришьёшь, Елена Викторовна. Если они состряпают задним числом договор дарения, нам придётся доказывать, что эти деньги были внесены в общий семейный бюджет. У вас есть свидетели её слов?
Лена задумалась. Свидетели… Тогда при передаче денег были только они втроём. Она, Коля и его мать.
— Нет, — с отчаянием прошептала она. — Свидетелей нет.
— Плохо, — покачал головой юрист. — Очень плохо. Это значительно усложняет дело. Его мать будет главным свидетелем с его стороны. И она подтвердит, что деньги давала исключительно сыну.
Казалось, земля уходит из-под ног. Они продумали всё. Каждый шаг. Они не просто хотели её обмануть, они готовились к войне. И она в этой войне была одна против двоих.
В тот вечер, вернувшись к Свете, Лена впервые за много дней дала волю слезам. Она плакала долго, навзрыд, от бессилия, от обиды, от несправедливости.
— Всё, Света, всё пропало, — шептала она, уткнувшись подруге в плечо. — Они всё отберут. У них есть этот договор, а у меня нет ничего. Я останусь на улице.
— А ну-ка, прекрати раскисать! — Света строго встряхнула её за плечи. — Ты что, сдаваться собралась?! Ты забыла, за кого борешься?!
Она взяла из кармана Лениной куртки ту самую книжечку, «Календарь для будущих мам», и положила ей на колени.
— Ты не одна! Поняла меня?! Вас двое! И ты не имеешь права опускать руки! Ты должна бороться за себя и за своего ребёнка! Ты должна выгрызть у них каждую половицу в этой квартире, каждый гвоздь! Ты меня слышишь?! Бороться можно и нужно всегда! Не для себя, так для него!
Лена смотрела на книжку, и слёзы медленно высыхали на её щеках. Подруга была права. Она не одна. Внутри неё зарождалась новая жизнь, и ради этой жизни она была готова на всё. Гнев, холодный и ясный, вытеснил отчаяние.
— Ты права, — сказала она, поднимая на Свету решительный взгляд. — Они ещё пожалеют, что связались со мной.
На следующий день она снова была у юриста.
— Я вспомнила, — сказала она твёрдо. — Когда Виктория Степановна давала нам деньги, она приехала не одна. С ней была её сестра, тётя Галя. Из соседней деревни. Она сидела на кухне и всё слышала.
— Это меняет дело! — оживился юрист. — Вы сможете с ней связаться? Она согласится дать показания в суде?
— Я не знаю, — честно ответила Лена. — Они с Викторией в ссоре уже несколько лет. Но я попробую.
Найти телефон тёти Гали оказалось несложно. Лена набрала номер дрожащими руками.
— Алло, тётя Галя? Здравствуйте. Это Лена, жена Коли…
В трубке надолго повисло молчание.
— Помню, — наконец проскрипел старческий голос. — Что хотела? Сестрица моя что-то опять удумала?
И Лена, собравшись с духом, рассказала всё. Про дарение, про развод, про суд и про миллион, который теперь стал «личным подарком» Коле.
Тётя Галя слушала молча. Когда Лена закончила, она тяжело вздохнула.
— Ах, Витька, Витька… Вся жизнь в интригах. Ничего её не меняет. Жадная до чужого добра всегда была.
— Тётя Галя, я вас очень прошу… Вы не могли бы подтвердить в суде, что деньги были общим подарком? Вы же слышали её слова.
Снова молчание. Лена почти не дышала.
— Она мне сестра всё-таки, хоть и змея, — наконец сказала тётя Галя. — Но и тебя, девочка, мне жалко. Ты ей всегда как кость в горле была. Слишком хорошая для её оболтуса. Ладно. Приеду. Скажу, как всё было. Негоже это, когда мать родного сына против жены настраивает и семью рушит.
Это была первая маленькая победа. Но Лена знала, что главная битва ещё впереди.
Судебное заседание было назначено через месяц. Всё это время Лена жила как в тумане. Работала, ходила на консультации к юристу, готовилась. Николай несколько раз пытался с ней поговорить, подкарауливал у работы. Он выглядел осунувшимся и несчастным.
— Лен, давай заберём заявление, а? — умолял он. — Мама сказала, она всё поняла. Не нужно нам этого суда. Мы же любим друг друга.
— Любишь? — горько усмехнулась Лена. — Это не любовь, Коля. Это зависимость. Отпусти меня. Живи, как знаешь.
Виктория Степановна тоже не сидела сложа руки. Она развернула настоящую войну. Она приходила в ресторан, где работала Лена, и на глазах у всего коллектива устраивала скандалы.
— Люди добрые, посмотрите на неё! — кричала она, тыча в Лену пальцем. — Мужа бросила, семью разрушила, а теперь и последнее у нас с сыном отобрать хочет! Аферистка!
Лене было стыдно, больно, унизительно. Но она держалась. Она знала, что это лишь часть плана свекрови — вывести её из равновесия, заставить сдаться.
И вот настал день суда. Лена сидела на скамье рядом со своим юристом. Напротив — Николай и Виктория Степановна, рядом с их адвокатом, молодым самоуверенным мужчиной в дорогом костюме. Николай в зал не смотрел, уставившись в пол. А свекровь, наоборот, сверлила Лену взглядом, полным ненависти.
Процесс шёл тяжело. Адвокат Николая представил договор дарения денег, составленный, как и предполагал юрист Лены, задним числом. Виктория Степановна, вызванная как свидетель, клялась и божилась, что всю жизнь копила этот миллион для единственного сыночка, и ни о каком общем подарке речи не шло.
— Я ему так и сказала: «Сынок, это тебе, на твоё жильё. А жена — дело приходящее и уходящее», — вещала она с праведным видом.
Когда слово предоставили Лене, она говорила тихо, но твёрдо, рассказывая, как всё было на самом деле. Адвокат противной стороны пытался её сбить, запутать, представить её слова как женские обиды и выдумки.
И тут её юрист заявил ходатайство о вызове нового свидетеля — Галины Степановны Жуковой.
При виде сестры в дверях зала суда лицо Виктории Степановны исказилось. Она явно не ожидала такого поворота.
Тётя Галя, маленькая сухонькая старушка в цветастом платке, говорила просто и убедительно.
— Да, я была там. Сестра моя, Виктория, приехала вся такая гордая, деньги привезла. И сказала прямо при мне: «Вот, детки, это вам от меня подарок на квартиру. Живите дружно». Леночка ещё плакала от радости. А Витька ей сказала: «Ты, главное, Коленьку моего люби да береги». Про то, что это подарок только Коле, ни слова не было.
Адвокат Николая пытался надавить на тётю Галю, намекая на их с сестрой плохие отношения.
— Вы ведь в ссоре с сестрой? Может, вы просто хотите ей отомстить?
— В ссоре, милок, в ссоре, — не смутилась старушка. — Потому и в ссоре, что она всю жизнь врёт и правду под себя подгибает. Но врать под присягой я не буду, грех это. А семью рушить — ещё больший грех. Вот я и приехала правду сказать.
Решение суда было оглашено через два часа. Иск Николая Полякова удовлетворить частично. Расторгнуть брак. Признать квартиру, расположенную по адресу улица Зелёная, дом пять, квартира сорок два, совместно нажитым имуществом. Признать за Поляковой Еленой Викторовной и Поляковым Николаем Игоревичем право собственности по одной второй доле за каждым. Обязательства по кредитному договору также разделить в равных долях.
Лена слушала судью, и слёзы сами текли по её щекам. Но это были слёзы не горя, а облегчения. Она победила. Она отстояла своё право.
Она вышла из зала суда и увидела их. Николай стоял растерянный, раздавленный. А Виктория Степановна… В её глазах больше не было ненависти. Только холодная, расчётливая ярость хищника, упустившего добычу. Она смотрела на Лену так, будто это было не концом, а лишь началом.
Лена встретилась с ней взглядом, и в этот момент поняла — свекровь не смирится. Она не простит ей этого унижения. Она думала, что, избавившись от невестки, сможет полностью завладеть сыном и его имуществом. Но всё закончилось совсем не так, как она мечтала. Лена не просто ушла. Она дала отпор. И теперь Виктория Степановна смотрела на неё не как на бессловесную овечку, а как на равного врага. И этот взгляд обещал новую, ещё более изощрённую войну.