Леша, спокойно разрезая курицу, заявил так, будто речь шла о погоде:
— Маму завтра выписывают, и она будет жить с нами.
Я замерла. Нож в моей руке завис над доской. Кусок лука упал, рассыпался мелкими слезами.
Его мама. Та самая, что на моей свадьбе сказала мне: «Надеюсь, ты не такая алчная, как твоя предшественница». Та, что три года не приходила на дни рождения внуков, потому что «неудобно было идти к чужим людям». Та, что после смерти отца оставила Леше только старый чемодан и долг по ипотеке, а дом поделила с сестрой, оставив Лешу без наследства.
А теперь — должна переехать сюда? На наш диван, в нашу гостиную, в нашу жизнь?
— Мы это обсуждали? — спросила я, стараясь говорить ровно.
— Ну… я, мама и Лена решили, что так будет лучше, — пробормотал он, не глядя на меня.
Мы. Он, мать и сестра. А я кто? Просто фон? Мебель, которую можно игнорировать, пока не понадобится убрать?
Я вспомнила всё. Как он три года подряд работал по 14 часов, чтобы оплатить её операцию. Как она, выйдя из больницы, сказала:
«А Лене бы хватило и обычной клиники, но ты всегда хотел показать, какой ты щедрый».
Как он каждый месяц отдавал половину зарплаты, пока я штопала носки и экономила на косметике. Как он терпел, когда она называла мои блюда «жидкой ерундой», а мои книги — «чепухой для домохозяек».
И теперь — поселить её здесь? В комнате, где мы с Лешей планировали детей? На диване, где он впервые сказал: «Я люблю тебя»?
— Ты забыл, Леш, — сказала я, уже тише. — У твоей матери есть дочь. Пусть заботится. Или наймут сиделку. Я не против помочь. Но если завтра она окажется в этой квартире… меня здесь больше не будет.
Он растерянно смотрел на меня. Будто впервые видел меня как не жену, а как человека, у которого есть предел.
— Ты что, уйдёшь? — наконец спросил он.
— Нет, — ответила я. — Я просто не появлюсь. Ты проснёшься, а меня не будет. Ни на кухне, ни в ванной, ни в постели. Только записка: «Я любила тебя. Но не на этих условиях».
Он не стал кричать. Не стал упрекать. Просто положил нож и пошёл в гостиную. Сел на тот самый диван, что уже был застелен чистым покрывалом «для мамы». Сидел долго. Смотрел в окно, где за стеклом медленно гас вечер.
А утром я проснулась от тишины. Он уже был на ногах. Сидел там же, на диване, с телефоном в руках. Я не слышала разговора, но видела — он говорит твёрдо. Видела, как он произносит:
«Нет. Больше не получится. Я не могу терять жену ради иллюзии, что я "хороший сын"».
Потом он положил трубку. Подошёл ко мне. В глазах — усталость, но и что-то новое. Что-то живое.
— Я попросил Лену забрать маму. Они договорились. Она будет жить у неё. А если что — наймём сиделку. Я… я не хочу терять тебя.
Я не ответила сразу. Просто взяла его за руку. Холодную, дрожащую.
— Я не против твоей мамы, Леша, — сказала я. — Я против того, чтобы нас не спрашивали. Чтобы меня ставили в известность последней. Я хочу, чтобы ты был сыном. Но сначала — мужем. А мы — семья. И у семьи должны быть границы.
Он кивнул. И впервые за долгое время обнял меня не как привычку, а как спасение.
А диван так и остался пустым. Только покрывало мы убрали. Вместе.