Утреннее солнце Юлики ласково касалось лица, а в нос ударил божественный, соблазнительный аромат чего-то жареного на огне, который выдернул меня из глубин сна. Открыв глаза и сладко потянувшись, чувствуя каждую мышцу после ночи на земле, я принялась тормошить Ёна, который мирно похрапывал рядом, закутавшись в одеяло.
— Хватит спать, все вкусности проспишь! — Стараясь придать его сонному, тяжёлому телу вертикальное положение, я не унималась. — Пора умываться, а то вон грязный как чушка. Дери говорил, что тут рядом ручей. Давай, вставай! — Для убедительности я легонько пнула его в бок и поднялась на ноги, отряхивая с одежды лепестки и травинки.
— Да встал я уже, встал! Всё, вот, стою! — пробурчал он, наконец открывая один глаз, потом второй, и сел, потирая затылок. — Дэри! — крикнул он в сторону уже собиравшегося табуна. — Покажешь, где этот ручей? А то она не отстанет, пока не умоется.
— Конечно, пойдёмте, я провожу! — Мальчишка весело подскочил и побежал вперёд, в сторону небольшой ложбины. — Он совсем недалеко, идите за мной!
Раннее утро на Юлике было не менее прекрасным, чем вечер. Тот же волшебный, чуть более свежий аромат цветов и завораживающая красота рассвета, который окрашивал равнину в золотые и розовые тона. Я не могла налюбоваться открывающимися видами и то и дело останавливалась, чтобы рассмотреть необычное растение с серебристыми листьями или полюбоваться на плывущие по небу причудливые облака, похожие на гигантских медуз. Из-за меня наша процессия двигалась очень медленно. Ён, шедший впереди с Дэри, постоянно оборачивался, проверяя, иду ли я за ним или снова застыла, уставившись на какую-нибудь букашку.
Вскоре ему это, видимо, надоело. Решительным шагом он подошёл ко мне, без лишних слов взвалил меня, вскрикнувшую от неожиданности, себе на плечо, как мешок с мукой, и, не сбавляя темпа, понёс следом за Дэри. Обомлев от такой наглости, я несколько секунд не могла вымолвить ни слова, только болталась у него за спиной, хватая ртом воздух. Когда же пришла в себя, мы были уже у ручья — небольшого с кристально чистой водой, — и он ставил меня на ноги.
— Да ты… Да знаешь, кто ты такой?! — Закипев праведным гневом, я набросилась на него с кулаками, которые он ловко парировал, смеясь. — И куда это ты руки распускаешь! Таскать меня, как какую-то тушку безмолвную!
Мы помчались по кругу у ручья: я — пытаясь его догнать и отвесить подзатыльник, он — убегая и громко хохоча, легко уклоняясь. Мне даже удалось пару раз нагнать его и лягнуть по ноге, на что он только фыркал. В остальном же он отделался лёгким испугом и моими грозными обещаниями будущей, ужасной и неизбежной мести. «Я отомщу, и месть моя будет ужасной, вот так и знай!» — бормотала я себе под нос, с достоинством направляясь к воде, чтобы умыться.
Всё это время Дэри валялся в траве и хохотал, держась за живот. Его, видите ли, развеселила эта ситуация. Проходя мимо, я легонько пнула и его ногой — нечего так веселиться, когда меня, обижают и таскают, как тюк!
Подойдя к ручью и наклонившись к холодной, прозрачной воде, я чуть не вскрикнула, увидев своё отражение.
Боже мой, на кого же я была похожа! Волосы торчали в разные стороны, словно гнездо испуганной птицы, косы почти полностью расплелись, превратившись в рыжие космы. Лицо было перепачкано пылью и следами сна, глаза немного красные — видимо, от дыма костра и недосыпа. В общем, красотка такая, что хоть сразу на поле ставь — птиц отпугивать. Да что там поле — в таком виде меня смело можно было патентовать как стопроцентное, натуральное средство от нашествия не только пернатых, но и вообще любой живности. Птицы падали бы замертво от ужаса ещё на подлёте. А те, что окажутся покрепче духом, наверняка тут же обгадились бы от страха. Думаю, в инструкции к моему «чудо-препарату» стоило бы указать это как побочное действие с дополнительным бонусом — натуральным удобрением. Этакое «КосмоПугало: ужас на подлёте, удобрение в придачу!».
Нужно было срочно приводить себя в человеческий, а лучше в женский вид.
Я расплела остатки кос и, смочив руки в ледяной воде, попыталась пригладить непослушные, вьющиеся пряди. Мои длинные, густые рыжие волосы всегда были моим проклятьем и гордостью одновременно — даже дома я страдала от их своенравия. Поэтому я и заплетала их в тугие косы — так было проще и практичнее. Сначала я решила умыть лицо, смывая с него пыль и сон, а уж потом приступить к эпической битве с волосами, зная по опыту, что она будет нелёгкой, особенно в здешних полевых условиях, без зеркала и нормальной расчёски. В результате, пока я умывалась, поднявшийся лёгкий ветерок тут же превратил мою мокрую голову в нечто, отдалённо напоминающее взъерошенное гнездо огненной птицы.
Тем временем Ён повалился в траву неподалёку, всё ещё посмеиваясь над недавней вознёй. Всё было так непривычно: спокойно и хорошо. Вся его прежняя жизнь была борьбой за выживание и постоянным, едва уловимым страхом, что его обнаружат. Сейчас же он мог просто лежать, наслаждаться покоем этой удивительной планеты, её невероятной красотой, близостью Кидэ (даже когда она злилась) и теплом простых, добрых людей, которые им встретились.
Перевернувшись на бок, он закрыл глаза. Солнце пригревало спину, трава щекотала щёку, а журчание ручья навевало дремоту. Идеальный момент, чтобы ещё немного подремать…
Но прежде чем предаться такому сладкому ничегонеделанию, надо было всё же взглянуть, как там Кидэ. С неё станется — вляпается в какую-нибудь переделку, пока он отвернулся. Например, упадёт в этот ручей или запутается в собственных волосах намертво. Ён лениво присел и приоткрыл один глаз, направляя взгляд к воде.
У самой кромки, спиной к нему, стояла девушка. И с её головы обрушивался водопад. Нет… не водопад — это был пожар. Огромная, невероятно густая, тяжёлая масса рыжих, вьющихся волос. Они спускались тяжёлыми, живыми, блестящими волнами почти до самых её колен, переливаясь на утреннем солнце всеми оттенками меди, осеннего клёна и чистого, живого пламени. Казалось, каждый локон, каждая прядь обладала собственной гравитацией, собственной дикой жизнью. Они колыхались при малейшем движении её головы, словно шёлковистое огненное облако, пойманное в ловушку её силуэта, шелковый плащ из самого света и огня.
Это была Кидэ… но не та Кидэ, которую он знал.
«Господи…» — мысленно ахнул Ён, чувствуя, как у него странно подкашиваются ноги и перехватывает дыхание.
Он считал, что знает Кидэ. Знает её звонкий, похожий на трели смех. Знает её ехидные, острые как бритва замечания. Знает её решимость в бою и её безалаберность в быту. Но он никогда не знал… этого. Этого великолепного, дикого, совершенно неожиданного хаоса на её голове, этой скрытой красоты, которую она всегда прятала под косами и кепкой.
Кидэ выпрямилась, отряхнула мокрые руки и небрежно, привычным жестом откинула прядь со лба. Этот простой, будничный жест показался Ёну вдруг невероятно… женственным, грациозным, даже интимным. Он сглотнул ком в горле, которого минуту назад и в помине не было.
— Кидэ!? — хрипло позвал он, сам удивившись звуку собственного голоса.
Она обернулась. И Ён увидел её лицо. Оно было всё тем же, уже хорошо знакомым — с веснушками на носу и ямочками на щеках, когда она улыбалась, — но, обрамлённое этим безумным сиянием распущенных волос, казалось другим. Мягче. Загадочнее. Совершенно незнакомым и… чертовски привлекательным. Солнечный луч, пробиваясь сквозь рыжие кудри, золотил её скулу, высокие скулы, которые он раньше не замечал. И Ён вдруг с отчётливой, ослепляющей ясностью осознал, что у неё очень… красивая, длинная линия шеи, плавно переходящая в плечо. Стоп… и когда он успел это рассмотреть?! Когда он вообще начал замечать такие вещи?
— Ён… Ты чего там прикорнул, как сурок после спячки? — засмеялась она, и её смех, такой привычный, вдруг прозвучал почему-то иначе — не просто весело, а… очень возбуждающе, звонко, словно колокольчик, ударяющий прямо в его солнечное сплетение. Она сделала шаг в его сторону, и огненное море волн колыхнулось вокруг неё, переливаясь, словно живое.
И тут его накрыло. Не просто мыслью. Не просто удивлением. На него обрушилось цунами чувств, смешавших привычную дружескую теплоту с чем-то абсолютно новым, горячим, пульсирующим где-то глубоко под рёбрами и разливающимся по всему телу. В нём вдруг проснулся какой-то незнакомый, дикий мужчина, который с восторгом и ужасом фиксировал каждую мелочь: изгиб запястья, когда она откидывала волосы, тень длинных ресниц на щеке, игру света в этих бесконечных, рыжих прядях… Этот внутренний голос лихо сбил с ног прежнего, осторожного и сдержанного Ёна, уселся ему на грудь и радостно орал: «ПРОСНИСЬ, ДУРАК! ЭТО ЖЕ ОНА! ТА, КОТОРУЮ ТЫ ИЩЕШЬ! СМОТРИ! СМОТРИ ЖЕ!»
Кидэ подошла ближе, наклонилась над ним, и тень от её волос упала на него, окутав запахом солнца, травы и чего-то неуловимо-сладкого, цветочного, чисто её.
— Ты чего такой красный? Перегрелся на солнце? — спросила она, и её брови с интересом поползли вверх.
— Я… я просто… солнце, наверное, — выдавил Ён, чувствуя, как горит лицо и предательски дрожат руки. Он попытался встать, но ноги словно забыли команды мозга, стали ватными. — Травинка… поперёк горла встала, — буркнул он, отчаянно пытаясь вернуть ситуацию в привычное, дружески-безопасное, насмешливое русло. Но травинка была давно выплюнута, а в горле стоял ком чистого, ослепительного потрясения.
Ён посмотрел снизу вверх на это новое, поразительное существо, заменившее прежнюю Кидэ. Он видел искорку веселья в её зелёных глазах, знакомую, немного хитрющую ухмылку. Но теперь эта ухмылка казалась ему не просто дружеской, а… дьявольски соблазнительной, игривой. Внутренний голос ликовал. Прежний Ён готов был потерять сознание от охватившей его паники и этого сладкого, дурацкого головокружения.
— Перегрелся, — хрипло подтвердил он, отводя взгляд куда-то в сторону её поношенных сандалий и чувствуя, как по спине бежит предательская дрожь, совершенно не связанная с температурой воздуха. — Да… Солнце. Очень… жарко сегодня. — Он снова рискнул поднять глаза, надеясь, что вид стал менее ослепительным. Не стал.
И понял уже окончательно: мирная, дружеская атмосфера, ленивый ветер и простое товарищество только что безвозвратно сгорели в пламени этих невероятных воло. Началось что-то новое. Что-то пугающее, восхитительное, головокружительное и совершенно неподконтрольное. И первым делом ему нужно было срочно научиться дышать заново, не задыхаясь. И, возможно, придумать, как объяснить, почему он вдруг с таким благоговением и ужасом смотрит на её распущенные косы… точнее, на то, во что они превратились. Теперь это была целая вселенная, огненная и живая. И он, кажется, только что в неё провалился. С глухим стуком сердца, которое колотилось где-то в горле.
Кидэ стояла над ним, заслоняя солнце своим рыжим сиянием. Ветер снова рванул с равнины, подхватив несколько огненных прядей и швырнув их ей в лицо, запутав вокруг шеи.
— Ай! Опять! — Кидэ фыркнула, отчаянно пытаясь отцепить волосы ото рта и глаз. — Вечно они лезут куда не надо!
Её движения были резкими, знакомо-неуклюжими, но почему-то теперь эта неуклюжесть выглядела… чертовски мило и очаровательно.
— Ён, хватит валяться! Помоги! — её голос прозвучал с ноткой искреннего отчаяния. Она наконец отцепила прядь от губ и тряхнула головой, пытаясь сбить ветер с толку. Не вышло. Рыжий вихрь только взметнулся с новой силой. — Этот ветер! Я больше не могу... Уже полчаса пытаюсь их хотя бы расчесать, не то, что заплести. Они уже все в колтунах! — отчаяние в голосе нарастало, и она смотрела на него умоляюще, как птенец, выпавший из гнезда.
Ён медленно, как во сне, поднялся. Его сердце колотилось где-то в районе горла. «Что я должен сделать? Помочь ей С ВОЛОСАМИ? Прикоснуться к этому…?» Представив, как его пальцы погружаются в эту густую, тёплую, огненную массу, он почувствовал, как по спине пробежал горячий и ледяной одновременно озноб. "Ты с ума сошёл! Это же гарантированное самоубийство. Ты же сейчас как спичка вспыхнешь и сгоришь дотла!" — кричал внутренний паникёр.
— Заплести?.. — он прочистил горло, которое внезапно пересохло, как будто он неделю провел в пустыне без капли влаги. — А… а почему бы не оставить так? Очень… э-э-э… практично. Ветерок обдувает. Свободно, — выдавил он, понимая, насколько глупо это звучит.
Кидэ фыркнула, скосив на него глаза.
— Практично? Ага, конечно. Да я в ближайших кустах с ними запутаюсь насмерть! Ветки будут цепляться, мухи вязнуть, а к обеду я буду похожа на ходячее гнездо какой-то экзотической гигантской птицы. Не-е-ет, надо заплетать. Но я одна не справлюсь… это как укрощать дикого медведя голыми руками. Особенно в такую погоду. — Умоляюще посмотрела она на Ёна, протягивая ему простой деревянный гребень с парой сломанных зубьев, который мама сунула ей в котомку. — Ты же мне поможешь, правда? А то я сама до вечера не управлюсь.
Сказав это, она жестом, не терпящим возражений, всунула гребень в его дрожащую ладонь. Он с ужасом посмотрел на свою руку, в которой лежал этот неказистый, но теперь казавшийся магическим артефактом предмет, и понял, что только что получил ключи от рая и ада одновременно. Дерево было ещё тёплым от её прикосновения. «От её прикосновения! О господи…»
Внутренняя борьба достигла апогея.
Разум: "Отказаться! Сказать, что у тебя аллергия на рыжий цвет! Или что твои руки заняты… земным притяжением! Да что угодно! Упади в обморок! Сделай вид, что тебе плохо!"
Сердце (и другие, внезапно проснувшиеся и очень громко кричащие части): "ДА ДА ДА ДА ДА! ХВАТАЙ ГРЕБЕНЬ, ГЕРОЙ! ЭТО ТВОЙ ШАНС! ВПЕРЕД И С ПЕСНЕЙ! ТЫ ЖЕ ХОТЕЛ БЫТЬ БЛИЖЕ!"
Ён сделал глубокий вдох, который больше походил на предсмертный хрип утопающего. Чувствуя, как предательски дрожат колени, он проворчал:
— Ну… ладно. Только… я же не специалист по… таким… объёмам и… хаосу. — Он жестом показал на её голову, словно она была отдельным, диким существом.
— Отлично! — проигнорировав его сомнения, Кидэ махнула рукой на плоский камень у ручья. — Садись сюда. — Она уселась на землю перед камнем, выпрямив спину и откинув голову назад. Вся эта огненная масса волос упала ей на спину и на камень тяжёлым, переливающимся, живым покрывалом. Ветер немедленно принялся играть прядями на макушке, закручивая их в мини-вихри. Ён замер позади неё, сжимая в потной, дрожащей руке гребень и глядя на это море, которое теперь было в его полном распоряжении. Оно пахло солнцем, травой и чем-то неуловимым, лёгким — может, полевыми цветами, среди которых она спала? Запах ударил в голову, как крепкое, незнакомое вино, кружа сознание.
— Ну… чего застыл? Начинай с кончиков, только… осторожно, а то заору от боли! — бросила она через плечо, пытаясь поймать очередную непослушную прядь, лезущую ей в рот. — Колтуны пока игнорируй, иначе с ума сойдём оба. Главное — собрать всё это в один хвост, тогда я сама смогу хоть как-то заплести косу. Хоть что-то.
«Начать с кончиков. Осторожно». Ён сделал ещё один "успокаивающий" вдох, который не успокоил ровным счётом ничего. И медленно, будто приближаясь к дикому зверю, протянул руку. Его пальцы дрогнули в миллиметре от нижней пряди, лежащей на камне. «Прикоснуться…»
— Ну ты там живой? — нетерпеливо подгоняла Кидэ, тряся головой и рассылая новые искры рыжего пламени, которые слепили ему глаза.
— Живой! — пискнул Ён, и его голос сломался. Он зажмурился, как перед прыжком в пропасть, и… коснулся.
Первое ощущение было неожиданным. Не огонь, не шёлк… а что-то тёплое, живое, упругое и невероятно густое, пушистое. Его пальцы погрузились в волны почти по самое запястье, утонув в них. Это было как прикоснуться к самой стихии, к энергии, заключённой в плоть. Он провёл гребнем по самым кончикам. Гребень застрял почти сразу, наткнувшись на первый же узел.
— Колтун? — догадалась Кидэ, не видя, но чувствуя сопротивление.
— Э-э… да, — прошептал Ён, чувствуя, как лицо пылает жарче полуденного солнца Юлики. Он начал осторожно, почти благоговейно, пальцами (гребень был отложен в сторону) распутывать маленький, но крепкий узелок. Каждое прикосновение к её волосам, каждое движение пряди, освобождающейся из плена, отзывалось странным трепетом где-то глубоко внутри, в самой грудной клетке. Он видел изгиб её шеи, маленькие золотистые веснушки за ухом, как её плечи слегка напряглись под его прикосновениями, а потом расслабились. Она была так близко, и это пьянило сильнее любого аромата.
— Главное, не торопись — без резких движений, — сказала она, но в голосе уже не было прежнего раздражения, только сосредоточенность на битве с ветром и собственными кудрями, и… странное доверие к его рукам.
Ветер, этот наглый, вездесущий союзник хаоса, снова подул, запутав только что распутанную прядь и сдув несколько рыжих, тонких волосков Ёну на руку. Он посмотрел на них, лежащие на его коже, как тончайшие нити расплавленной меди. «Её волосы… на мне». Внутренний «проснувшийся мужик» ликовал и бил в бубен победы. Разумный Ён… был близок к обмороку от переизбытка ощущений.
— Ну как, продвигаемся? — спросила Кидэ, пытаясь обернуться, чтобы посмотреть.
— Сиди смирно! Не оборачивайся! — почти закричал Ён, испугавшись, что она увидит его пылающее, как сигнальный маяк, лицо и догадается о буре внутри. — Я… я работаю. Не отвлекай. Тут как на минном поле нужна концентрация. — «Только поле — из огня и шёлка, и каждая "мина" заставляет сердце колотиться как бешеное, а разум — плавиться».
— Чего орать-то? Ладно, ладно, не тороплю… — она сделала одобряющий жест рукой и замерла, позволяя ему работать.
Он осторожно провёл гребнем чуть выше, чувствуя, как зубья с трудом, со скрипом пробираются сквозь густую, вьющуюся чащу. Каждое движение открывало новые оттенки рыжего — от темного, почти коричневого у корней до светлого, почти золотого на кончиках, — новые завитки, новые блики солнца, пойманные в волосах. Это было гипнотизирующее, почти невыносимое счастье, смешанное с паникой. Он боялся сделать ей больно, дернуть, боялся выглядеть полным идиотом, боялся, что дрожь в руках выдаёт все его внезапно вспыхнувшие, безумные, непонятные ему самому чувства.
Как теперь смотреть на Кидэ в лицо, зная, что под обычными косами скрывается такое пламя? И как объяснить самому себе, что помощь в плетении волос вдруг стала самым волнительным, желанным и пугающим делом в его жизни? А ветер, этот наглый пособник, только весело трепал уже расчёсанные пряди у него на глазах, будто подмигивая: «Держись, парень, это только начало твоего падения! Затянет тебя этот рыжий омут с головой!»
Следующие десять минут стали для Ёна испытанием на прочность, смешанным с блаженством и тихим ужасом. Он боролся с колтунами, как герой эпоса — стоило распутать один узел, как на его месте обнаруживались два новых, поменьше. Ветер только подыгрывал, снова и снова запутывая только что расчёсанные пряди. Каждое прикосновение к тёплой, живой массе волос било током по нервам Ёна, заставляя сердце пропускать удары. Он тонул в её запахе — солнце, трава, что-то своё, чистое — ловил взглядом отблески утреннего света на её шее, на мочке уха, и чувствовал, как «проснувшийся мужик» внутри него ликует, а разумный, осторожный прежний Ён мысленно стонет, погружаясь в этот прекрасный, огненный Ад, из которого он уже не хотел выбираться.
Наконец, после титанических усилий, Ён, с дрожью в руках и пылающими ушами, сумел собрать основную массу этого рыжего шторма в толстый, тяжёлый, ещё немного взъерошенный хвост у неё на затылке и перевязать его кожаным шнурком, который она ему сунула.
— Держи! Завяжи покрепче! — хрипло скомандовал он, отдавая ей концы шнурка. Его пальцы горели, будто он трогал раскалённые угли, а не волосы.
Плести косы, слава всем богам, Кидэ взялась сама. Её быстрые, ловкие пальцы привычно разделили хвост на пряди и начали переплетать их с такой скоростью и уверенностью, что стало ясно — это она делала тысячу раз. Ён стоял рядом, наблюдая, как бушующий пожар превращается в аккуратные (ну, относительно аккуратные), привычные, толстые косы, лежащие у неё на плечах. Но теперь-то он знал, что скрывается под ней. Знание это было сокрушительным.
— Фух, спасибо, ты меня спас! — Кидэ вскочила, потянулась, и свежесплетённые косы весело подпрыгнули, ударив её по спине. — Ну вот, теперь я снова человек, а не пугало огородное. Пойдём, а то завтрак совсем пропустим. Я так проголодалась, что готова съесть этого Дэри вместе с его табуном.
Они пошли обратно к месту их ночёвки, где пастухи уже завтракали. Ён шёл рядом, краем глаза ловя, как солнце играет на рыжих прядях, всё равно выбившихся из косы на висках и на затылке, как ветер-предатель пытается вырвать хотя бы одну огненную нить на свободу, чтобы снова запутать её.
Внутри Ёна всё ещё бушевало. Она же шла, напевая что-то беспечное под нос и время от времени поглядывая по сторонам, и была всё той же Кидэ… но и… уже совершенно другой. Открывшейся. Опасной. Невероятно притягательной.
«Я так рада, что удалось справиться с этим бесноватым бедламом на голове, — думала Кидэ, идя. — Господи, что бы я делала без помощи Ёна. Кстати…, а чего это он там такой притихший идёт? То красный, то бледный, то молчит… Не заболел ли?»
Только она хотела его растормошить и спросить, как вдруг увидела бегущего к ним Дэри, размахивающего руками.
— Поторопитесь! Отец говорит, пора двигаться, а то до дома не успеем до темноты! И вас ждут! — кричал мальчик.
Быстро добравшись до костра, где Бэн и Бэни уже тушили угли и собирали нехитрый скарб, мы с удовольствием, не церемонясь, отведали местной еды из их запасов — лепёшек с сыром и вяленым мясом — и сели обсуждать дальнейший план действий.