Надежде исполнилось шестьдесят пять в четверг. Никто не забыл — даже внучка позвонила из Германии, пробормотала что-то на смеси русского и немецкого, и Надежда кивала в трубку, улыбаясь, хотя не поняла и половины. Но после звонка повисла тишина. Обычная, привычная, но в день рождения она резонировала громче.
В доме было чисто. Порядок — её стихия. Бывшая библиотекарь, она привыкла к системам: по алфавиту, по тематике, по жизни. Даже кружки на кухне стояли строго — по цвету.
Но теперь день не заполняли книги и каталоги. Теперь не было ни читателей, ни детских кружков, ни писем от фонда. Теперь была пенсия. Свобода. Пустота.
Утро начиналось одинаково. Овсянка. Прогулка до почты — «на разведку», как она говорила про попытки найти смысл. Иногда — в поликлинику. В магазин. Домой.
В поликлинике к ней обращались: «бабушка». Не со зла, конечно. Просто автоматически. В магазине — «мамочка», «дорогая», или вообще — никак. Продавщица смотрела сквозь неё, как сквозь стеклянную дверь. В метро толкали, не замечая.
Она была. Но словно бы уже — не очень.
В шкафу — альбом с фотографиями. Надежда любила их перебирать. Вот она — в библиотеке, проводит утренник. Вот — с мужем, на море, он ещё жив. Вот — дочь с косичками. Вот — она сама, на выпускном. В длинном голубом платье. С косой. Её звали тогда — Надюшей.
И тогда, и сейчас, она не была красавицей. Но была яркой. Говорили — «интеллигентная». Она носила очки в тонкой оправе и верила в важность правильной пунктуации.
Где теперь та Надюша?— думала она, глядя в зеркало.
Проводка начала барахлить в марте. То свет мигал, то розетка щёлкала. Надежда долго терпела. Потом, когда выключатель искрил, сдалась.
Позвонила в ЖЭК. Приехал электрик. Вошёл в коридор и сказал:
— Надюха? Да ты чё, не узнала?
Она пригляделась. Лицо в кепке, загорелое, с усами и синяком под глазом. Голос — знакомый. Очень. Как будто из старого радиоприёмника.
— Юра? Юра Савельев?
— Он самый! Электрик почётный, к твоим услугам. А ты — как из рекламы: не стареешь.
Она рассмеялась. Не как раньше — звонко. А осторожно, будто пробовала голос.
Он работал быстро, ловко. Поменял провода, щиток, даже вытер за собой.
— У меня внук такой — всё ломает. Я за ним, как за торпедой. Устал, конечно, но не скучно.
— А ты один?
— Ну да. Жена… — он махнул рукой. — Рак. Пять лет уж.
Она кивнула. Сочувственно. Не из вежливости — по-человечески.
— Ты держись, — сказала она. — Я тоже одна давно.
— Ну, будем друг друга держать, чего уж.
Он подмигнул. И ушёл, оставив за собой не только порядок, но и какой-то запах. Не парфюм. Что-то тёплое. Человеческое.
Когда он ушёл, Надежда вдруг посмотрела на своё отражение в оконном стекле. И подумала: А ведь я всё ещё есть. И не совсем прозрачная.
***
Юра появился снова через неделю. Не по делу — просто «мимо шёл».
— Чай есть? — спросил прямо с порога. — У меня спина отваливается, а чай бы сейчас — то что доктор прописал.
Он принёс пирожки с картошкой. Сам сделал, похвастался. Надежда поставила чайник. Смущённо, но с интересом.
Он говорил много, весело. Про внука — школьника-геймера. Про соседку, которая разводила коз, но решила заняться сушёными фруктами. Про жизнь — простую, но не унылую.
А она слушала и ловила себя на мысли, что улыбается. По-настоящему. Уже не боясь морщин.
Потом он стал приходить чаще. Иногда — просто помочь: «лампочка не так светит», «кран капает», «пакет дотащить». Иногда — просто: «внучок на секции, а я подумал — чего дома сидеть».
И каждый раз Надежда чувствовала, как внутри что-то дрожит. Нечто давнее, забытое. Как будто весна снова пришла. Тепло ещё не чувствуется, но воздух — уже другой.
Но с этой дрожью пришёл и страх.
Я старая.Не в документах — в теле, в отражении. Юра — бодрый, энергичный. А она — уязвимая. Без формы. Без работы. Без дела.
Она попыталась устроиться библиотекарем в частную школу. Отказали: «у нас молодая команда, креатив, интерактив». На собеседовании девушка в кедах и с планшетом назвала её «уважаемой женщиной». В голосе — вежливость, в глазах — извинение.
На улице её не замечали. На почте — называли «мамочкой». В парикмахерской — «бабулечкой». И даже когда она попыталась записаться на курсы английского, в анкете не было строки «65+». Только «пенсионер».
Она была. Но будто уже — неактуальна.
— Ты чего такая? — спросил Юра однажды, когда застал её сидящей с чашкой, не притронувшись к чаю.
Она хотела ответить шуткой. Но сказала:
— Думаешь, старые женщины влюбляются?
Он замолчал. Потом кивнул.
— Конечно. Только не влюбляются, а любят. Уже без этих фейерверков. Просто хотят быть рядом.
— А если боятся?
— Значит, живые.
Она улыбнулась, но в груди сжалось.
Я живая. Но уже будто и не очень. И если он сейчас уйдёт — всё снова станет прозрачным.
Тем вечером она сидела у окна. За окном — сугробы, капель. Внутри — тоска. И острое ощущение: она — как письмо до востребования. Лежит себе на полке. И никто не приходит за ней.
***
Юра стал появляться как расписание. Не навязчиво — но стабильно.
— Тебе хлеба привезти? — спрашивал по телефону. — Или ты уже всё заполнила по каталогу?
— Я не по каталогу, я по списку, — отвечала Надежда.
— А у тебя список есть?
— Уже двадцать лет как.
— А ты попробуй без.
Он смеялся. Она — сначала хмурилась, потом — смеялась тоже.
Он починил кран, поставил новую занавеску в ванной («Ты видела, на той уже бабочки не бабочки, а тараканы»), приволок ящик с черенками и вместе с ней пересаживал цветы.
— Мне с бабушкой так не интересно было, как с тобой, — признался он однажды. — А ведь мы одногодки. Страшно?
— Мне? — Надежда усмехнулась. — После пенсии мне уже ничего не страшно. Даже ты.
— А зря. Я вообще-то — электрик.
Она по-прежнему стеснялась. В зеркало старалась не смотреться. Но чувствовала: стала больше двигаться, выпрямилась, купила крем для лица, хотя раньше считала это излишеством. Снова захотелось быть — женщиной. Не просто «бабушкой».
Юра заметил.
— У тебя глаза другие стали. Как в десятом «Б». Помнишь?
— Я тогда в очках ходила, как сова.
— А я в тебя был втрескался. Только ты на меня не смотрела. Умная была. А я — синие чернила жрал на задней парте.
— Ты их пил?
— Чтоб не отвечать. Училка тогда сказала: «Савельев, ты вымрешь первым». Ну и вот. Не вымер.
***
Однажды он предложил:
— Пойдём гулять?
— Куда?
— Куда ноги занесут. Я маршрут не строю.
Это была её первая прогулка «без цели» за несколько лет.
Они шли по парку. Мимо молодых мам, собак, птиц. Говорили про внуков, про город, про старую учительницу химии, которая «всё ещё жива, и, кажется, вечно будет».
В какой-то момент Юра взял её под локоть. Надежда вздрогнула, но не отняла руку.
Через неделю она записалась в бассейн.
Купальник купила новый. Сдержанный, но с цветами. В раздевалке стояла перед зеркалом и не узнавала себя: вроде та же, но будто из отпуска вернулась. Живая. Не вялый лист на ветру, а человек, который может.
После бассейна зашла в библиотеку. Поздоровалась с коллегами. Предложила провести мастер-класс по детским книгам. Директор сказала: «Ой, Надежда Николаевна, как приятно вас видеть!» — но с уклончивой улыбкой. Словно в гости зашёл призрак.
Ничего. Она не обиделась. Просто пошла и записалась на бесплатные курсы — по компьютерной грамотности. «А то внуки смайлики присылают, а я даже не знаю, что они значат».
Вечером, лёжа на диване с книгой, она вдруг поняла: у неё не осталось времени на грусть. День был занят. Её жизнь снова стала — занятой.
Юра однажды пришёл с коробкой в руках.
— Что это?
— Сюрприз. Доставай.
В коробке был старый проектор и плёнки. Встреча выпускников.
— Я подумал, ты оценишь. Вдруг мы там есть.
Они смотрели, смеялись, узнали себя. Потом решили — сходить на настоящую встречу. В дом культуры, в следующую субботу.
Надежда надела светлый пиджак, который берегла «на случай», и свой любимый шарф. Юра встретил её у подъезда.
— Ты — огонь. Я боюсь поджечься.
— Глупости.
— Но ты всё равно огонь.
На встрече они сидели рядом. И все смотрели на них — не с жалостью, а с улыбками. К ним подходили, говорили: «Вот это пара!» — а Надежда только качала головой. Не пара. Просто… человек рядом. И я — рядом с ним.
И это было почти любовью.
***
Это случилось неожиданно. Без свечей, без романтики.
Просто — субботним вечером, когда они возвращались от Юриного внука. Надежда принесла пирог, Юра чинил скейт, мальчик болтал без умолку. Воздух был наполнен теплом, будто это не апрель, а лето.
Они остановились у её подъезда. Юра долго смотрел на неё. Потом вдруг сказал:
— Ты знаешь, я тогда, в школе… Я на тебя смотрел все одиннадцать классов. На твою косу, на твои книжки. Думал, ты — из другой жизни. Умная, далёкая. А теперь… ты мне всё ещё нравишься. Даже больше.
Она не ответила. Только застыла, как под струёй холодной воды.
— Ты не обязана ничего говорить, — быстро добавил он. — Просто… вдруг ты не знала. А я не хочу молчать.
— Зря не хочешь, — наконец выдохнула она. — Лучше бы промолчал.
Он отступил на шаг.
— Понял.
— Мне уже поздно. Я не та. Я… Не надо.
Юра молча кивнул.
— Извини. Не хотел напугать. Спасибо за пирог.
Он ушёл. Не громко и не драматично. Просто ушёл.
Вечером она ходила по квартире. С чашкой, без чая. Телевизор говорил впустую. В комнате пахло корицей и печёными яблоками — она пекла, чтоб не думать.
Потом села и позвонила дочери.
— Мам? Привет. Всё хорошо. Да, мы сейчас ужинаем. Твоя внучка начала рисовать — покажем потом. А ты как?
— Нормально, — сказала Надежда. — Только дождь начинается.
— Ой, у нас тоже. Ну всё, целую. Спокойной ночи.
Да, дождь начинается.
***
Он пошёл, как всегда в апреле — резко. С гулом. С каплями, будто ведро кто-то пролил на город. Надежда стояла у окна. Потом внезапно — пошла к двери.
Открыла. Вышла.
Двор был пуст. Только дождь. Сильный. Мокрый. Настоящий.
Она шла по тротуару. Без зонта. Без смысла. Просто — шла. Капли били по волосам, по лицу, по плечам. Промокли ботинки. Платье прилипло к телу.
И вдруг — рассмеялась.
Сначала тихо. Потом громко. Потом до слёз.
Смеялась так, как не смеялась лет двадцать. От освобождения. От глупости. От страха, который больше не имел власти.
Она — живая. Она — есть. Пусть не девочка. Пусть не нужная всем. Но — себе. И кому-то, возможно, ещё.
***
Надежда позвонила на следующий день. Утром. Сердце стучало как бешеное, пальцы дрожали.
— Алло, Юра?
— Привет, — голос был спокойный. Без обиды. — Я уж думал, ты не позвонишь больше.
— Прости, — сказала она. — Я… тогда испугалась.
— Я понял. Всё нормально.
— Не всё. Не для меня. Я вышла под дождь. Промокла насквозь. И вдруг поняла: хочу с тобой чай пить. Не бояться.
На другом конце молчали. Потом — тёплый выдох:
— Я у тебя через полчаса. С сушками.
Он пришёл, как и обещал. В куртке, чуть лысоватый, с цветами — тюльпанами. Протянул ей:
— Эти цветы не молодят, просто радуют.
— Тогда пусть радуют, — улыбнулась она. — Я сварила суп.
Они ужинали за круглым столом, как старые знакомые. Без натужности. Без стеснения.
— Я думала, у любви есть срок годности, — призналась Надежда. — Как у консервов. А оказалось — нет. Просто мы сами в себя не верим.
Юра подлил ей компота и сказал:
— У любви нет срока годности. Только — терпения. Вот и всё.
Они сидели долго. Говорили. Молчали. Потом он сказал:
— А я тебе кое-что покажу.
Он достал из сумки открытку. Старую, выцветшую.
— Это ты мне на выпускной подписала. Помнишь?
На открытке — неровный школьный почерк: «Юре. Пусть твоя жизнь будет не только со смыслом, но и с весельем. Надя»
— А ты хранил?
— Конечно. У меня таких всего две. Вторая — от мамы. Я вообще, Надь, сентиментальный.
Она рассмеялась. И не прятала морщинки.
Прошла неделя. Потом ещё. Они стали пить чай каждый вечер. Смотреть фильмы. Делать покупки вместе.
Юра привёз ей новые семена — «будем сажать хосту, она как ты: скромная, но стойкая».
Они гуляли, спорили о книгах, обсуждали рецепт сырников. Когда она пришла на курсы компьютерной грамотности — он ждал её с кофе у двери.
А потом — почта.
Она пришла по делу. Оплатить свет. Но взгляд упал на стенд: «Курсы. Дизайн интерьера. 60+. Бесплатно. Начало занятий — 1 июня»
Сначала отвернулась. Потом — вернулась. Сняла очки. Прочитала всё внимательно. Пошла к окошку.
— Извините, а можно записаться?
— Конечно. Ваш паспорт?
Она достала. Руки не дрожали. Только в груди — тепло.
Когда вышла, села на лавку. Написала Юре сообщение:
«Записалась на курсы. Дизайн интерьеров. Буду переделывать наш балкон. Почему нет?»
Ответ пришёл быстро:
«Почему нет. У нас ведь теперь — новая жизнь.»
Она улыбнулась. И вдруг почувствовала, что она — не письмо до востребования.
Она — адресат. Получатель любви, жизни, и самой себя.