Эрих фон Лихтенфельд, Великий Герцог Запада, Повелитель Скал, стоял на резном балконе своего неприступного замка, взирая на свои владения. За спиной к нему мягко прикоснулась рука – Лиана, его жена, урожденная Нирод. В ее жилах текла кровь древних магов Земли, столь же несокрушимая, как и стены их цитадели.
Внизу, у подножия холма, в километре от могучих ворот, клубилась золотистая пыль. Она медленно оседала, открывая вид на сотню тяжелых латников в стальной чешуе. Над ними гордо реял штандарт – черный грифон на багровом поле. Знак Великого Герцога Востока, Повелителя Ветра – Вальдемара фон Штауфена. Его передовой отряд ожидал подхода разъездов хозяина замка.
– Опять война? – спросила Лиана, ее голос был спокоен, но в глазах мелькнула тень старой тревоги, знакомой всем, кто родился в сени власти.
Эрих обернулся, и его лицо, обычно суровое, озарила теплая улыбка. Он прикрыл ее руку своей широкой ладонью.
– Милая Лиана, – рассмеялся он, – ну какая война? Ты моя жена восемнадцать лет, а до того шестнадцать лет была дочерью Великого Герцога Юга. Ты хоть раз видела, чтобы великие герцоги, в том числе твой непутёвый супруг, куда-то дальше охотничьих угодий выезжали без полусотни железных доспехов за спиной? Это, милочка, называется «статус». И предосторожность. На всякий случай.
Его смех разнесся эхом над каменными зубцами. Внизу, подняв новое облако пыли, к воротам замка подъехал сам Вальдемар фон Штауфен. Его конь, могучий вороной жеребец, фыркнул, когда тяжелые дубовые створы со скрипом распахнулись. Герцоги встретились на внутреннем дворе не как правители соперничающих земель, а как старые друзья, чьи предки плечом к плечу стояли против тьмы. Обнялись крепко, похлопали друг друга по спине – звук, как будто стукнулись два добротных щита.
В малом зале, уютном от пламени в огромном камине и пахнущем воском и старым деревом, они уселись в глубокие кресла. Слуги принесли вино – густое, как кровь, и прохладное пиво.
– Как моя сестра Ульрика? – спросил Эрих, отпивая из кубка. – И не вздумай врать, что она здорова как лошадь. Я знаю ее характер.
Вальдемар ухмыльнулся:
– Ты хотел сказать – Герцогиня Ульрика фон Штауфен, урожденная фон Лихтенфельд? Она… в положении. Поэтому встречает гостей сидя на балдахине размером с наш зал. Отсюда и мой визит в одиночестве.
– Ой, пошел ты, фон Штауфен, – засмеялся Эрих. – С сестрой я и сам перепишусь. Рассказывай настоящую причину. Зачем бороздил пол-герцогства с целой ротой железа? Скучно стало на Востоке?
Вальдемар не стал тянуть. Он достал из дорожного сафьянового чехла книгу. Не пыльный фолиант из архива, а аккуратно переплетенную, явно недавно переписанную тетрадь. Подал ее Эриху. Тот, подняв бровь, раскрыл ее и начал читать. Листы перелистывались медленно, выражение его лица менялось от любопытства к сосредоточенности, а затем к едва сдерживаемому веселью. Закрыв книгу, он положил ее на стол и уставился на Вальдемара.
– Ну, хорошо, – протянул Эрих, постукивая пальцем по переплету. – Как из «Лихта» получился «Лихтенфельд» – вполне понятно. Звучит солидно, землями владеем – логично. Как из «Нира» стал «Нирод» – тоже ясно, моя супруга тому живое доказательство. – Он кивнул в сторону Лианы, которая улыбнулась. – Но как, скажи ради всего святого, из «Штауна» вылупился «фон Штауфен»? У вас в роду первые переписчики хроник были безграмотными, или просто «фон Штауфен» звучало благороднее для ушей восточных баронов?
– Да-да, очень смешно, весельчак, – отмахнулся Вальдемар, но в его глазах тоже искрился смех. – Меня, признаться, другое интересует. Если верить этому… эпическому повествованию, то твой почтенный предок, Эрих-Лихт, все по сути и сделал. А остальные… так, на побегушках. Особенно мой, Штаун-Штауфен. Не обидно за предка?
Эрих фон Лихтенфельд заржал так, что эхо покатилось по каменным сводам зала. Он откинулся в кресле, вытирая слезу.
– Ты, дорогой мой кузен, – проговорил он, наконец успокоившись, – последний лист-то внимательно читал? Тот, где подпись? – Он ткнул пальцем в книгу. – «Записано Катрин Лихт». – Эрих снова фыркнул. – Извини, но любила она моего пра-пра-пра-(еще десяток "пра")-деда до безумия. А он ее. Конечно, в ее записках он – восходящее солнце, затмевающее все прочие светила! Основной герой, спаситель мира и обладатель самых громоподобных речей! – Он подмигнул Вальдемару. – Не сомневаюсь, что твой предок Штаун был не менее важен. Просто Катрин… писала сердцем. А сердце, как известно, слепо ко всему, кроме предмета обожания. Так что не пеняй на хрониста. Пеняй на любовь.
Вальдемар задумался, глядя на языки пламени в камине, а потом тоже рассмеялся.
– Что ж, аргумент железный. Любовь – она и через века все оправдает. Даже превращение Штауна в Штауфена. Выпьем за них? За Лихта, Штауна, Нира… и за Катрин, чье перо было столь же избирательно, сколь и влюблено?
Кубки звонко стукнулись. Эпилог был написан. Легенда стала историей, история – фамильной гордостью, а фамилии – грозными именами на карте мира, который их далекие предки когда-то спасли ценой всего. И лишь легкий оттенок иронии в глазах потомков напоминал, что даже великие хроники пишутся людьми. Со всеми их слабостями, любовью и пристрастиями.